Илья Варшавский 
Под ногами Земля (Сборник фантастики)

Варшавский Илья
Под ногами Земля (Сборник фантастики)

Илья Варшавский
Под ногами Земля: Сборник фантастики
СОДЕРЖАНИЕ
ЕВАНГЕЛИЕ ОТ ИЛЬИ Петля гистерезиса КОСМОС Ловушка Возвращение Сиреневая планета Неедяки Внук Под ногами Земля Лентяй Курсант Плошкин ОБЫКНОВЕННАЯ ФАНТАСТИКА Роби Поездка в Пенфилд Утка в сметане Взаимопонимание возможно Повесть без героя
ФАНТАСТИКА ВТОРГАЕТСЯ В ДЕТЕКТИВ
Инспектор отдела полезных ископаемых Фантастика вторгается в детектив, или последнее дело комиссара Дебрэ  Новое о Шерлоке Холмсе
Гомункулус
Судья
НА ГРАНИ ФАНТАСТИКИ
Ветеран
Час в эфире
Альбом
Бедный Стригайло
Александр Шалимов. Мастер короткого рассказа
ЕВАНГЕЛИЕ  ОТ ИЛЬИ
ПЕТЛЯ ГИСТЕРЕЗИСА
Хранитель Времени был тощ, лыс и высокомерен. На его лице навсегда застыло выражение, какое бывает у внезапно разбуженного человека.
Сейчас он с явным неодобрением глядел на мужчину лет тридцати, расположившегося в кресле напротив стола. Мощные контактные линзы из синеватого стекла придавали глазам незнакомца необычную голубизну и блеск.
Это раздражало Хранителя, он не любил ничего необычного.
Посетитель обернулся на звук открывшейся двери. При этом два блика  отражение света настольной лампы ‑ вспыхнули на поверхности линз.
Хранитель, не поворачивая головы, процедил:
‑ Принесите мне заявление... э...
‑ Курочкина, ‑ подсказал посетитель, ‑ Курочкина Леонтия Кондратьевича.
‑ Курочкина, ‑ кивнул Хранитель, ‑ вот именно Курочкина. Я это и имел в виду.
‑ Сию минуту! ‑ Секретарша осторожно прикрыла за собой дверь.
Курочкин вынул из кармана куртки пачку сигарет и зажигалку.
‑ Разрешите?
Хранитель молча указал на пепельницу.
‑ А вы?
‑ Не курю.
‑ Никогда не курили? ‑ спросил Курочкин просто так, чтобы заполнить паузу.
‑ Нет, дурацкая привычка!
‑ Гм... ‑ Гость поперхнулся дымом.
Хранитель демонстративно уткнулся носом в какие‑то бумаги.
"Сухарь! ‑ подумал Курочкин. ‑ Заплесневевшая окаменелость. Мог бы быть повежливее с посетителями".
Несколько минут он с преувеличенной сосредоточенностью пускал кольца.
‑ Пожалуйста! ‑ Секретарша положила на стол Хранителя синюю папку с надписью: "Л.К.Курочкин". ‑ Больше ничего не нужно?
‑ Нет, ‑ ответил Хранитель, не поднимая головы. ‑Там, в приемной, еще кто‑нибудь есть?
‑ Старушка, которая приходила на прошлой неделе. Ее заявление у вас.
‑ Экскурсия в двадцатый век?
‑ Да.
Хранитель поморщился, как будто у него внезапно заболел зуб.
‑ Скажите, что сейчас ничего не можем сделать. Пусть наведается через месяц.
‑ Она говорит... ‑ неуверенно начала секретарша.
‑ Я знаю все, что она говорит, ‑ раздраженно перебил Хранитель. Объясните ей, что свидания с умершими родственниками Управление предоставляет только при наличии свободных мощностей. Кроме того, я занят.
Вот тут, ‑ он хлопнул ладонью по папке, ‑ вот тут дела поважнее.
Можете идти.
Секретарша с любопытством взглянула на Курочкина и вышла.
Хранитель открыл папку.
‑ Итак, ‑ сказал он, полистав несколько страниц, ‑ вы просите разрешения отправиться в... э... в первый век?
‑ Совершенно верно!
‑ Но почему именно в первый?
‑ Здесь же написано.
Хранитель снова нахмурился:
‑ Написано ‑ это одно, а по инструкции полагается личная беседа.
Сейчас, ‑ он многозначительно взглянул на Курочкина... ‑ вот сейчас мы и проверим, правильно ли вы все написали.
Курочкин почувствовал, что допустил ошибку. Нельзя с самого начала восстанавливать против себя Хранителя. Нужно постараться увлечь его своей идеей.
‑ Видите ли, ‑ сказал он, стараясь придать своему голосу как можно больше задушевности, ‑ я занимаюсь историей древнего христианства.
‑ Чего?
‑ Христианства. Одной из разновидностей религии, некогда очень распространенной на Земле. Вы, конечно, помните: инквизиция, Джордано Бруно, Галилей.
‑ А‑а‑а, ‑ протянул Хранитель, ‑ как же, как же! Так, значит, все они жили в первом веке?
‑ Не совсем так, ‑ ответил ошарашенный Курочкин. ‑ Просто в первом веке были заложены основы этого учения.
‑ Джордано Бруно?
‑ Нет, христианства.
Некоторое время Хранитель сидел, постукивая пальцами о край стола.
Чувствовалось, что он колеблется.
‑ Так с кем именно вы хотите там повидаться? ‑ прервал он, наконец, молчание.
Курочкин вздрогнул. Только теперь, когда дело подошло к самому главному, ему стала ясна вся дерзость задуманного предприятия.
‑ Собственно говоря, ни с кем определенно.
‑ Как?! ‑ выпучил глаза Хранитель. ‑ Так какого черта?..
‑ Вы меня не совсем правильно поняли! ‑ Курочкин вскочил и подошел вплотную к столу. ‑ Дело в том, что я поставил себе целью получить неопровержимые доказательства... ну, словом, собрать убедительный материал, опровергающий существование Иисуса Христа.
‑ Чье существование?
‑ Иисуса Христа. Это вымышленная личность, которую считают основоположником христианского учения.
‑ Позвольте, ‑ Хранитель нахмурил брови, отчего его лоб покрылся множеством мелких морщин. Как же так? Если тот, о ком вы говорите, никогда не существовал, то какие же можно собрать доказательства?
‑ А почему бы и нет?
‑ А потому и нет, что не существовал. Вот мы с вами сидим здесь в кабинете. Это факт, который можно доказать. А если б нас не было, то и доказывать нечего.
‑ Однако же... ‑ попытался возразить Курочкин.
‑ Однако же вот вы ко мне пришли, ‑ продолжал Хранитель. ‑ Мы с вами беседуем согласно инструкции, тратим драгоценное время. Это тоже факт.
А  если бы вас не было, вы бы не пришли. Мог ли я в этом случае сказать, что вы не существуете? Я вас не знал бы, а может, в это время вы бы в другом кабинете сидели, а?
‑ Позвольте, позвольте! ‑ вскричал Курочкин. ‑ Так же рассуждать нельзя, это софистика какая‑то! Давайте подойдем к вопросу иначе.
‑ Как же иначе? ‑ усмехнулся Хранитель. ‑ Иначе и рассуждать нельзя.
‑ А вот как. ‑ Курочкин снова достал сигарету и на этот раз закурил, не спрашивая разрешения. ‑ Вот я к вам пришел и застал вас в кабинете.
Так?
‑ Так, ‑ кивнул Хранитель.
‑ Но могло бы быть и не так. Я бы вас не застал на месте.
‑ Если б пришли в неприемное время, ‑ согласился Хранитель. ‑ У нас тут на этот счет строгий порядок.
‑ Так вот, если вы существуете, то секретарша мне бы сказала, что вы просто вышли.
‑ Так...
‑ А если бы вас не было вообще, то она и знать бы о вас ничего не могла.
‑ Вот вы и запутались, ‑ ехидно сказал Хранитель. ‑ Если б меня вообще не было, то и секретарши никакой не существовало бы. Зачем же секретарша, раз нет Хранителя?
Курочкин отер платком потный лоб.
‑ Неважно, ‑ устало сказал он, ‑ был бы другой Хранитель.
‑ Ага! ‑ Маленькие глазки Хранителя осветились торжеством. ‑ Сами признали! Как же вы теперь будете доказывать, что Хранителя Времени не существует?
‑ Поймите, ‑ умоляюще сказал Курочкин, ‑ поймите, что здесь совсем другой случай. Речь идет не о должности, а о конкретном лице. Есть евангелические предания, есть более или менее точные указания времени, к которым относятся события, описанные в этих преданиях.
‑ Ну, и чего вам еще нужно?
‑ Проверить их достоверность. Поговорить с людьми, которые жили в это время. Важно попасть именно в те годы. Ведь даже Иосиф Флавий...
‑ Сколько дней? ‑ перебил Хранитель.
‑ Простите, я не совсем понял...
‑ Сколько дней просите?
Курочкин облегченно вздохнул.
‑ Я думаю, дней десять, ‑ произнес он просительным тоном. ‑ Нужно побывать во многих местах, и, хотя размеры Палестины...
‑ Пять дней.
Хранитель открыл папку, что‑то написал размашистым почерком и нагнулся к настольному микрофону:
‑ Проведите к главному хронометристу на инструктаж!
‑ Спасибо! ‑ радостно сказал Курочкин. ‑ Большое спасибо!
‑ Только там без всяких таких штук, ‑ назидательно произнес Хранитель, протягивая Курочкину папку. ‑ Позволяете себе там черт знает что, а с нас тут потом спрашивают. И вообще воздерживайтесь.
‑ От чего именно?
‑ Сами должны понимать. Вот недавно один типчик в девятнадцатом веке произвел на свет своего прадедушку, знаете, какой скандал был?
Курочкин прижал руки к груди, что, по‑видимому, должно было изобразить его готовность строжайшим образом выполнять все правила, и пошел к двери.
‑ Что ж вы сразу не сказали, что вас направил товарищ Флавий? ‑ крикнул ему вдогонку Хранитель.
В отличие от Хранителя Времени создатель наградил главного хронометриста таким количеством волос, что часть из них, не уместившаяся там, где ей положено, прозябала на ушах и даже на кончике носа. Это был милейший человек, излучавший доброжелательность и веселье.
‑ Очень рад, очень рад! ‑ сказал он, протягивая Курочкину руку. ‑ Будем знакомы. Виссарион Никодимович Плевако.
Курочкин тоже представился.
‑ Решили попутешествовать? ‑ спросил Виссарион Никодимович, жестом приглашая Курочкина занять место на диване.
Курочкин сел и протянул Плевако синюю папку.
‑ Пустое! ‑ сказал тот, небрежно бросив папку на стол. ‑ Формальности обождут! Куда же вы хотите отправиться?
‑ В первый век.
‑ Первый век! ‑ Плевако мечтательно закрыл глаза. ‑ Ах, первый век!
Расцвет римской культуры, куртизанки, бои гладиаторов! Однако же у вас губа не дура!
‑ Боюсь, что вы меня не совсем правильно поняли, ‑ осторожно заметил Курочкин. ‑ Я не собираюсь посещать Рим, моя цель ‑ исторические исследования в Иудее.
‑ Что?! ‑ подскочил на стуле Плевако. ‑ Вы отправляетесь в первый век и не хотите побывать в Риме? Странно!.. Хотя, ‑ прибавил он, пожевав в раздумье губами, ‑ может, вы и правы. Не стоит дразнить себя. Ведь на те несколько жалких сестерций, которые вам здесь дадут, не разгуляешься.
Впрочем, ‑ он понизил голос до шепота, ‑ постарайтесь прихватить с собой несколько бутылок пшеничной. Огромный спрос во все эпохи. Только... ‑ Плевако приложил палец к губам. ‑ Надеюсь, вы понимаете?
‑ Понимаю, ‑ сказал Курочкин. ‑ Однако мне хотелось бы знать, могу ли я рассчитывать на некоторую сумму для приобретения кое‑каких материалов, представляющих огромную историческую ценность.
‑ Например?
‑ Ну хотя бы древних рукописей.
‑ Ни в коем случае! Ни в коем случае! Это как раз то, от чего я должен вас предостеречь во время инструктажа.
Лицо Курочкина выражало такое разочарование, что Плевако счел себя обязанным ободряюще улыбнуться.
‑ Вы, наверное, первый раз отправляетесь в такое путешествие?
Курочкин кивнул.
‑ Понятно, ‑ сказал Плевако. ‑ И о петле гистерезиса ничего не слыхали?
‑ Нет, не слышал.
‑ Гм... Тогда, пожалуй, с этого и нужно начать. ‑ Плевако взял со стола блокнот и, отыскав чистую страницу, изобразил на ней две жирные точки.
Вот это, ‑ сказал он, ткнув карандашом в одну из точек, ‑ состояние мира в данный момент. Усваиваете?
‑ Усваиваю, ‑ соврал Курочкин. Ему не хотелось с места в карьер огорчать такого симпатичного инструктора.
‑ Отлично! Вторая точка характеризует положение дел в той эпохе, которую вы собираетесь навестить. Согласны?
Курочкин наклоном головы подтвердил свое согласие и с этим положением.
‑ Тогда можно считать, ‑ карандаш Плевако начертил прямую, соединяющую обе точки, ‑ можно считать, что вероятность всех событий между данными интервалами времени лежит на этой прямой. Образно выражаясь, это тот путь, по которому вы отправитесь туда и вернетесь обратно. Теперь смотрите:
предположим, там вы купили какую‑то рукопись, пусть самую никчемную, и доставили ее сюда. Не правда ли?
‑ Да, ‑ сказал заинтересованный Курочкин, ‑ и что же?
‑ А то, что эту рукопись археологи могли разыскать, скажем, лет сто назад. ‑ Плевако поставил крестик на прямой. ‑ О ней были написаны научные труды, она хранится в каком‑то музее и так далее. И вдруг, хлоп! Вы вернулись назад и притащили ее с собой. Что это значит?
‑ Минуточку! ‑ сказал Курочкин. ‑ Я сейчас соображу.
‑ И соображать нечего. Вся цепь событий, сопутствовавших находке рукописи, полетела вверх тормашками, и сегодняшнее состояние мира изменилось. Пусть хоть вот настолько, ‑ Плевако намалевал еще одну точку рядом с первой. ‑ Как это называется?
‑ Постойте! ‑ Курочкин был явно обескуражен. Ему никогда не приходилось раньше думать о таких вещах.
‑ А называется это петлей гистерезиса, ‑ продолжал Плевако, соединяя линией крестик с новой точкой. ‑ Вот здесь, внутри этой петли, существует некая неопределенность, от которой можно ожидать всяких пакостей. Ну как, убедились?
‑ Убедился, ‑ упавшим голосом сказал Курочкин. ‑ Но что же вы рекомендуете делать? Ведь я должен доставить какие‑то доказательства, а так, как вы говорите, то и шагу там ступить нельзя.
‑ Можно ступить, ‑ сказал Плевако. ‑ Ступить можно, только нужно очень осмотрительно действовать. Вот поэтому мы категорически запрещаем ввозить туда оружие и ограничиваем путешественников валютой, а то, знаете ли, всякая блажь может прийти в голову. Один скупит и отпустит на волю рабов, другой пристрелит Чингисхана в цветущем возрасте, третий рукописи какие‑нибудь приобретет, и так далее. Согласны?
Курочкин был согласен, но от этого легче не стало. Экспедиция, которую он предвкушал с таким восторгом, поворачивалась к нему оборотной стороной.
Ни оружия, ни денег в далекой от современной цивилизации эпохе...
Плевако, видимо, угадал его мысли. Он встал со стула и сел на диван рядом с Курочкиным.
‑ Ничего, ничего, ‑ сказал он, положив руку ему на колено, ‑ все не так страшно. Вашу личную безопасность мы гарантируем.
‑ Как же вы можете ее гарантировать?
‑ Очень просто. Что бы с вами ни случилось, обратно вы вернетесь живым и невредимым, это обеспечивается законом причинности. Петля гистерезиса не может быть больше некой предельной величины, иначе весь мир провалится в тартарары. Раз вы существуете в данный момент, значит существуете, независимо от того, как сложились дела в прошлом. Ясно?
‑ Не совсем. А если меня там убьют?
‑ Даже в этом случае, если не припутаются какие‑нибудь особые обстоятельства. Вот в прошлом году был такой случай: один настырный старикашка, кажется палеонтолог, требовал отправить его в юрский период.
Куда он только не обращался! Ну, разрешили, а на следующий день его сожрал... этот... как его?.. ‑ Плевако сложил ладони, приставил их ко рту и, выпучив глаза, изобразил захлопывающуюся пасть.
‑ Неужели динозавр?! ‑ дрожащим голосом спросил Курочкин.
‑ Вот‑вот, именно динозавр.
‑ Ну и что же?
‑ Ничего. В таких случаях решающее устройство должно было дать толчок назад за несколько минут до происшествия, а затем выдернуть путешественника, но вместо этого оно дернуло его вместе с динозавром, так сказать, во чреве.
‑ Какой ужас! ‑ воскликнул Курочкин. ‑ Чем же это кончилось?
‑ Динозавр оказался слишком большим, чтобы поместиться в камере хронопортации. Ошибка была исправлена автоматическим корректором, бросившим животное снова в прошлое, а старикашка был извлечен, но какой ценой?!
Пришлось менять все катушки деполяризатора. Они не выдержали пиковой нагрузки.
‑ Могло же быть хуже! ‑ сказал потрясенный Курочкин.
‑ Естественно, ‑ согласился Плевако. ‑ Мог перегореть главный трансформатор, там не такой уж большой запас мощности.
Несколько минут оба молчали, инструктор и кандидат в путешественники, обдумывая возможные последствия этого происшествия.
‑ Ну вот, ‑ сказал Плевако, ‑ теперь вы в общих чертах представляете себе технику дела. Все оказывается не таким уж сложным. Правда?
‑ Да, ‑ неуверенно ответил Курочкин, пытаясь представить себе, как его, в случае необходимости, будут дергать из пасти льва. ‑ А каким же образом я вернусь назад?
‑ Это уже не ваша забота. Все произойдет автоматически по истечении времени, если только вы не наделаете каких‑нибудь глупостей, грозящих катастрофическим увеличением петли гистерезиса. В этом случае ваше пребывание в прошлом будет немедленно прервано. Кстати, на сколько дней вы получили разрешение?
‑ Всего на пять дней, ‑ сокрушенно сказал Курочкин. ‑ Просто не представляю себе, как за это время можно выполнить всю программу.
‑ А просили сколько?
‑ Десять дней.
‑ Святая простота! ‑ усмехнулся Плевако. ‑ Нужно было просить месяц, получили бы десять дней. У нас всегда так. Ну ладно, теперь уже поздно что‑нибудь предпринимать. Становитесь на весы.
Курочкин шагнул на площадку весов. Стрелка над пультом счетной машины показала 75 килограммов.
‑ Так! ‑ Плевако набрал две цифры на табуляторе. ‑ Какая дата?
‑ Чего? ‑ не понял Курочкин.
‑ В когда точно хотите отправиться?
‑ Тридцатый год нашей эры.
‑ Тридцатый год, тридцатый год, ‑ промурлыкал Плевако, нажимая клавиши.
‑ Координаты?
‑ Координаты? ‑ Курочкин вынул карманный атлас. ‑ Пожалуй, что‑нибудь вроде тридцати двух градусов пятидесяти минут северной широты и... ‑ Он нерешительно пошарил пальцем по карте. ‑ И тридцати пяти градусов сорока минут восточной долготы. Да, пожалуй, так!
‑ Какой долготы? ‑ переспросил Плевако.
‑ Восточной.
‑ По Гринвичу или Пулкову?
‑ Гринвичу.
‑ Отлично! Координаты гарантируем с точностью до трех минут. В случае чего, придется там пешочком. Понятно?
‑ Понятно.
Плевако нажал красный клавиш сбоку машины и подхватил на лету выскочивший откуда‑то картонный жетон, испещренный непонятными знаками.
‑ Желаю успеха! ‑ сказал он, протягивая жетон Курочкину. ‑ Сейчас подниметесь на двенадцатый этаж, отдел пять, к товарищу Казановаку.
Там вам подберут реквизит. А затем на первый этаж в сектор хронопортации.
Жетон отдадите им. Вопросы есть?
‑ Вопросов нет! ‑ бодро ответил Курочкин.
‑ Ну, тогда действуйте!
Курочкин долго бродил по разветвляющимся коридорам, прежде чем увидел дверь с надписью:
5‑й отдел
ВРЕМЕНА И НРАВЫ
‑ Товарищ Казановак? ‑ спросил он у человека, грустно рассматривающего какую‑то тряпицу.
Тот молча кивнул.
‑ Меня сюда направили... ‑ начал Курочкин.
‑ Странно! ‑ сказал Казановак. ‑ Я никак не могу понять, почему все отделы могут работать ритмично, и только во "Времена и Нравы" сыпятся посетители, как в рог изобилия? И никто не хочет считаться с тем, что у Казановака не две головы, а всего лишь одна!
Смущенный новой для него интерпретацией свойств рога изобилия, Курочкин не нашелся, что ответить. Между тем Казановак отвел от него взгляд и обратился к девице лет семнадцати, сидевшей в углу за пультом:
‑ Маша! Какая же это набедренная повязка древнего полинезийца?!
Это же плавки мужские безразмерные, двадцатый век. Пора уже немножко разбираться в таких вещах!
‑ Разбираюсь не хуже вас! ‑ дерзко ответила девица.
‑ Как это вам нравится? ‑ обратился Казановак непосредственно к Курочкину. ‑ Нынешняя молодежь!
Курочкин изобразил на своем лице сочувствие.
‑ Попробуйте снова набрать индекс, ‑ продолжал Казановак. ‑ Тринадцать эм дробь четыреста тридцать один.
‑ У меня не десять рук! ‑ огрызнулась Маша. ‑ Вот наберу вам копье, потом займусь повязкой.
По‑видимому, дела, которые вершил отдел "Времена и Нравы", были под силу только мифическим десятируким, двуглавым существам.
Однако не прошло и трех минут, как получивший и копье и повязку Казановак снова обернулся в сторону Курочкина:
‑ Чем могу служить?
‑ Мне нужно подобрать реквизит.
‑ Куда именно?
‑ Иудея, первый век.
На какую‑то долю секунды в бесстрастных глазах Казановака мелькнула искорка одобрения. Он придвинул к себе лежавший на столе толстый фолиант и, послюнив палец, начал листать страницы.
‑ Вот!
Курочкин подошел к столу и взглянул через плечо Казановака на выцветший рисунок, изображавший человека в длинном лапсердаке, с ермолкой на голове, обутого в старинные штиблеты с резинками.
‑ Ну как, смотрится? ‑ самодовольно спросил Казановак.
‑ Боюсь, что не совсем, ‑ осторожно ответил Курочкин. ‑ Мне кажется, что это... несколько более поздняя эпоха.
‑ Ага! ‑ Казановак снова послюнил палец. ‑ Я уже знаю, что вам нужно.
Полюбуйтесь!
На этот раз на рассмотрение Курочкина был представлен наряд бухарского еврея. Однако и этот вариант был отвергнут.
‑ Не понимаю! ‑ В голосе Казановака прозвучала обида. ‑ Какой же костюмчик вы себе в конце концов мыслите?
‑ Что‑нибудь... ‑ Курочкин задумался. ‑ Что‑нибудь, так сказать, в библейском стиле. Ну, скажем, белая холщовая рубаха...
‑ Холщовых нет, ‑ сухо сказал Казановак, только синтетика.
‑ Ну, пусть синтетика, ‑ печально согласился Курочкин.
‑ Еще что?
‑ Дальше ‑ хитон, тоже желательно белый.
‑ Что такое хитон? ‑ поинтересовалась Маша.
‑ Хитон это... Как вам объяснить? Такое одеяние, похоже на плащ, только свободнее.
После долгих поисков в одном из каталогов было обнаружено нечто белое с капюшоном, закрывающим лицо и снабженным прорезями для глаз.
‑ Подходит?
‑ Как будто подходит, ‑ нерешительно подтвердил Курочкин.
‑ Маша, набери!
Маша набрала шифр, и лента транспортера доставила откуда‑то снизу аккуратно перевязанный пакет.
‑ Примерьте! ‑ сказал Казановак, разрезая ножиком бечевку.
Глаза, прикрытые контактными линзами, в обрамлении капюшона выглядели столь необычно, что Маша захохотала:
‑ Ой, не могу! Умора!
‑ Ничего смешного нет! ‑ одернул ее Казановак. ‑ Очень практичная одежда для тамошнего климата. И головного убора не нужно, защищает от солнечных лучей. Не хотите, можете откинуть на плечи. Хитончик ‑ первый сорт, совсем новый. Наклейку разрешается сорвать.
Курочкин нагнулся и отодрал от подола ярлык с надписью:
"Театральные мастерские. Наряд кудесника. Размер 50, рост 3. 100% нейлона"
‑ Так... ‑ Казановак оглядел его с ног до головы. ‑ Какая обувь?
‑ Сандалии.
Выбор сандалий не представлял труда. По совету Маши остановились на толстых рубчатых подошвах из пластика, украшенных позолоченными ремешками.
‑ Носочки свои оставите или подобрать? ‑ спросил Казановак.
‑ Нет, сандалии носят на босу ногу.
‑ Кальсоны, трусы или плавки? ‑ поинтересовалась Маша.
‑ Не знаю, ‑ растерянно сказал Курочкин. ‑ Может быть, лучше набедренную повязку?
‑ Можно и повязку. А вы умеете ее повязывать?
‑ Тогда лучше плавки, ‑ поспешно ответил Курочкин, устрашенный перспективой прохождения инструктажа у такой решительной особы.
‑ Как хотите.
‑ Переодевайтесь! ‑ Казановак указал ему на кабину в глубине комнаты. Свои вещички свяжите в узелок. Получите их после возвращения.
Спустя несколько минут Курочкин вышел из примерочной во всем великолепии нового наряда.
‑ Ну как? ‑ спросил он, поворачиваясь кругом.
‑ Впечатляет! ‑ сказала Маша. ‑ Если б я ночью такого увидела, честное слово, родила бы со страха.
‑ Ну вот, ‑ сказал Казановак, ‑ теперь ‑ индивидуальный пакет, и можете смело отправляться. ‑ Он пошарил в ящике стола и извлек оттуда черную коробочку. ‑ Получайте!
‑ Что тут? ‑ поинтересовался Курочкин.
‑ Обычный набор. Шприц‑ампула комплексного антибиотика, мазь от насекомых и одна ампула противошоковой сыворотки. На все случаи жизни.
Теперь все!
‑ Как все, а деньги? ‑ спросил обескураженный Курочкин.
‑ Какие еще деньги?
‑ Полагаются же какие‑то суточные, на самые необходимые расходы.
‑ Суточные?
Казановак почесал затылок и углубился в изучение какой‑то книги. Он долго вычислял что‑то на бумаге, рылся в ящике стола, сокрушенно вздыхал и снова писал на бумаге колонки цифр. Наконец, жестом ростовщика он выбросил на стол горсть монет.
‑ Вот, получайте! На четыре дня ‑ двадцать динариев, ‑ Почему же на четыре?
‑ День отбытия и день прибытия считаются за один день, ‑ пояснил Казановак, Курочкин понятия не имел, что это за сумма.
‑ Простите, ‑ робко спросил он, ‑ двадцать динариев ‑ это много или мало?
То есть я хотел спросить... в общем я не представляю себе...
‑ Ну, копей царя Соломона вы на них не купите, но прокормиться хватит, ‑ ответил Казановак, обнаружив при этом недюжинное знание экономической ситуации на Ближнем Востоке в эпоху римского владычества. ‑ Все?
‑ Еще две бутылки водки, ‑ попросил Курочкин, вспомнив совет Плевако. Если можно, то пшеничной.
‑ Это еще зачем?
Курочкин замялся:
‑ Видите ли, ‑ сказал он лживым голосом, ‑ экипировка у меня очень легкая, а ночи там холодные.
‑ Маша, одну бутылку!
‑ Но почему одну? ‑ вступил в пререкания Курочкин.
‑ Не такие уж там холодные ночи, ‑ резонно ответил Казановак.
Расторопная Маша принесла и водку.
Курочкин поднялся и растерянно оглянулся по сторонам.
‑ Извините, еще один вопрос: а куда все это можно сложить?
‑ Маша, достань чемодан!
‑ Нет, нет! ‑ поспешно возразил Курочкин. ‑ Чемодан‑это не та эпоха.
Нельзя ли что‑нибудь более подходящее?
‑ Например?
‑ Ну, хотя бы суму.
‑ Суму? ‑ Казановак придвинул к себе справочник. ‑ Можно и суму.
Предложенный ассортимент сумок охватывал весь диапазон от необъятных кожаных ридикюлей, какие некогда носили престарелые гувернантки, до современных сумочек для театра из ароматного пластика.
Курочкин выбрал голубую прорезиненную сумку с длинным ремнем через плечо, украшенную шпилями зданий и надписью: "Аэрофлот". Ничего более подходящего не нашлось.
‑ Теперь, кажется, все, ‑ облегченно вздохнул он.
‑ Постойте! ‑ закричала Маша. ‑ А грим? Вы что, с такой рожей в первый век собираетесь?
‑ Маша! ‑ Казановак укоризненно покачал головой. ‑ Нельзя же так с клиентом.
Однако все согласились, что грим действительно необходим.
Казановак рекомендовал скромные пейсы, Маша настаивала на длинной прямоугольной ассирийской бороде, завитой красивыми колечками, но Курочкин решительно потребовал раздвоенную бородку и локоны, ниспадающие на плечи.
Эти атрибуты мужской красоты больше гармонировали с его нарядом.
Маша макнула кисть в какую‑то банку, обильно смазала клеем лицо и голову Курочкина и пришлепнула пахнущие мышами парик и бороду.
‑ Просто душка! ‑ сказала она, отступив два шага назад.
‑ А они... того... не отклеятся? ‑ спросил Курочкин, выплевывая попавшие в рот волосы.
‑ Можете не сомневаться! ‑ усмехнулся Казановак. ‑ Зубами не отдерете.
Вернетесь, Маша отклеит.
‑ Ну, спасибо! ‑ Курочкин вскинул на плечо сумку и направился к двери.
‑ Подождите! ‑ остановил его Казановак. ‑ А словари, разговорники не требуются?
‑ Нет, ‑ гордо ответил Курочкин. ‑ Я в совершенстве владею арамейским и древнееврейским.
‑ Тогда распишитесь за реквизит. Вот здесь и здесь, в двух экземплярах.
‑ Ничего не забыли? ‑ спросил лаборант, высунув голову через форточку, какой раньше отделяли кассиров от остальных представителей грешного человеческого рода.
‑ Сейчас проверю. ‑ Курочкин открыл сумку и в темноте нащупал пачку сигарет, зажигалку, индивидуальный пакет и бутылку. ‑ Минуточку! ‑ Он пошарил в поисках рассыпавшихся монет. ‑ Кажется, все!
‑ Тогда начинаем, лежите спокойно!
До Курочкина донесся звук захлопнувшейся дверцы. На стене камеры зажглось множество разноцветных лампочек.
Курочкин поудобнее устроился на гладкой холодной поверхности лежака. То ли от страха, то ли по другой причине, его начало мутить. Где‑то над головой медленно и неуклонно нарастал хватающий за сердце свист. В бешеном ритме замигали лампочки. Вспыхнула надпись:
СПОКОЙНО! НЕ ДВИГАТЬСЯ, ЗАКРЫТЬ ГЛАЗА!
Лежак начал вибрировать выматывающей мелкой дрожью. Курочкин машинально прижал к себе сумку, и в этот момент что‑то оглушительно грохнуло, рассыпалось треском, ослепило через закрытые веки фиолетовым светом и, перевернув на живот, бросило его в небытие...
Курочкин открыл глаза и закашлялся от набившегося в рот песка.
Приподнявшись на четвереньки, он огляделся по сторонам.
Прямо перед ним расстилалась мертвая, выжженная солнцем пустыня.
Слева, в отдалении ‑ гряда гор, справа озеро. Несколько людей, казавшихся отсюда совсем маленькими, копошились на берегу.
Курочкин встал на ноги, отряхнулся и, прихватив сумку, направился к озеру.
Хождение в сандалиях на босу ногу по горячему песку оказалось куда более неприятным делом, чем это можно было себе представить, сидя в уютном помещении отдела "Времена и Нравы". Песок обжигал, набивался между ступнями и подошвами, прилипал к размякшим от жары ремешкам, отчего те сразу приобретали все свойства наждачного полотна.
Курочкину пришлось несколько раз присаживаться, вытряхивать песок из сандалий и обтирать ноги полою хитона, раньше чем ему удалось добраться до более или менее твердого грунта на берегу.
Его заметили. Весь облик человека в странном одеянии, с сумкой на плече, идущего журавлиным шагом, был столь необычен, что трое рыбаков, чинивших на берегу сеть, бросили работу и с интересом наблюдали за приближением незнакомца.
‑ Уф! ‑ Курочкин плюхнулся рядом с ними на песок и стащил с ног злополучные сандалии. ‑ Ну и жарища!
Поскольку эта фраза была произнесена по‑русски, она не вызвала никакого отклика у рыбаков, продолжавших разглядывать экипировку путешественника во времени.
Однако Курочкин не зря был представителем науки, ставящей радость познания выше личных неудобств.
‑ Мир вам, добрые люди! ‑ сказал он, переходя на древнееврейский, в надежде, что чисто библейский оборот речи несколько скрасит дефекты произношения. ‑ Шолом алейхем!
‑ Шолом! ‑ хором ответили рыбаки.
‑ Рыбку ловите? ‑ спросил Курочкин, соображая, как же лучше завести с ними разговор на интересующую его тему.
‑ Ловим, ‑ подтвердил высокий, широкоплечий рыбак.
‑ Как уловы? План выполняете?
Рыбак ничего не ответил и занялся сетью.
‑ Иаков! Иоанн! ‑ обратился он к сыновьям. ‑ Давай, а то дотемна не управимся!
‑ Сейчас, отец! ‑ ответил тот, кого звали Иаковом. ‑ Видишь, с человеком разговариваем!
‑ Ради бога, не обращайте на меня внимания, ‑ смутился Курочкин. Занимайтесь своим делом, а я просто так, рядышком посижу.
‑ Ничего, подождет, ‑ сказал Иоанн, ‑ а то мы, сыновья Зеведеевы, и так притча во языцех, с утра до ночи вкалываем. А ты откуда сам?
‑ Я?.. Гм... ‑ Курочкин был совершенно не подготовлен к такому вопросу.
‑ Я... в общем... из Назарета, ‑ неожиданно выпалил он.
‑ Из Назарета? ‑ В голосе Иоанна звучало разочарование. ‑ Знаю я Назарет. Ничего там нету хорошего. А это тоже в Назарете купил? ‑ ткнул он пальцем в нейлоновый хитон.
‑ Это? Нет, это в другом месте, далеко отсюда.
‑ В Ерушалаиме?
‑ Да.
Иоанн пощупал ткань и присоединился к отцу. За ним неохотно поплелся Иаков.
Курочкин глядел на лодки в озере, на покрытые виноградниками холмы и внезапно почувствовал страх. Невообразимая дистанция в два тысячелетия отделяла его от привычного мира, который казался сейчас таким заманчивым.
Что ожидает его здесь, в полудикой рабовладельческой стране? Сумеет ли он найти общий язык с этими примитивными людьми? Стоила ли вообще вся затея связанного с нею риска? Он вспомнил про старичка, проглоченного динозавром.
Кто знает, не ждут ли его самого еще более тяжкие испытания? Мало ли что может случиться? Побьют камнями, распнут на кресте. Бр‑р‑р! От одной мысли о таком конце его пробрала дрожь. Однако теперь уже поздно идти на попятный.
Отпущенный Хранителем срок нужно использовать полностью.
‑ Скажите, друзья, ‑ обратился он к рыбакам, ‑ не приходилось ли вам слышать о человека по имени Иисус?
‑ Откуда он? ‑ не поднимая головы, спросил Зеведей.
‑ Из Назарета.
‑ Твой земляк? ‑ поинтересовался Иоанн.
‑ Земляк, ‑ неохотно подтвердил Курочкин. Он не мог себе простить, что выбрал для рождения такое одиозное место.
‑ Чем занимается?
‑ Проповедует.
‑ Не слыхал, ‑ сказал Зеведей.
‑ Постой! ‑ Иаков перекусил зубами бечевку и встал. ‑ Кажется, Иуда рассказывал. В прошлом году ходил один такой, проповедовал.
‑ Верно! ‑ подтвердил Иоанн. ‑ Говорил. Может, твой земляк и есть?
Курочкина захлестнула радость удачи. Он и мечтать не мог, что его поиски так быстро увенчаются успехом, и хотя это в корне противоречило его научной концепции, в нем взыграл дух исследователя.
‑ Иуда? ‑ переспросил он дрожащим от волнения голосом. ‑ Скажите, где я могу его увидеть. Поверьте, что его рассказ имеет огромное значение!
‑ Для чего? ‑ спросил Зеведей.
‑ Для будущего. Две тысячи лет люди интересуются этим вопросом.
Пожалуйста, сведите меня с этим человеком!
‑ А вон он, ‑ Иаков указал на лодку в озере, сети ставит. Может, к вечеру вернется.
‑ Нет, ‑ сказал Иоанн. ‑ У них вчера улов хороший был, наверное в Капернаум пойдут, праздновать.
‑ Ну сделайте одолжение! ‑ Курочкин молитвенно сложил руки на груди. Отвезите меня к нему, я заплачу.
‑ Чего там платить! ‑ Зеведей поднялся с песка. ‑ Сейчас повезем сеть, можно дать крюк.
‑ Спасибо! Огромное спасибо! Вы не представляете себе, какую услугу оказываете науке! ‑ засуетился Курочкин, натягивая сандалии и морщась при этом от боли. ‑ Вот проклятье! ‑ Он с яростью отбросил рифленую подошву с золочеными ремешками. ‑ Натерли, подлые, теперь жжет, как крапива!
Придется босиком...
Сунув под мышку сандалии и сумку, он направился к лодке, которую тащил в воду Зеведей.
‑ Оставь здесь, ‑ посоветовал Иаков. ‑ И суму оставь, никто не возьмет, а то ненароком намочишь.
Совет был вполне резонным. В лодке отсутствовали скамейки, а на дне плескалась вода. Курочкин вспомнил про единственную пачку сигарет, хранившуюся в сумке, и сложил свое имущество рядом с тряпьем рыбаков.
‑ Ну, с богом!
Иоанн оттолкнулся веслом и направил лодку на середину озера.
‑ Эй, Иуда! ‑ крикнул он, когда они поравнялись с небольшим челном, в котором сидели два рыбака. Тебя хочет видеть тут один... из Назарета!
Курочкин поморщился. Кличка "назаретянин", видно, прочно пристала к нему. Впрочем, сейчас ему было не до этого.
‑ А зачем? ‑ спросил Иуда, приложив рупором ладони ко рту.
‑ Да подгребите ближе! ‑ нетерпеливо произнес Курочкин. ‑ Не могу же я так, на расстоянии.
Иоанн несколькими сильными взмахами весел подвел лодку к борту челна.
‑ Он ищет проповедника, земляка. Вроде ты видел такого...
‑Видал, видал! ‑ радостно закивал Иуда. ‑ Вон и Фома видел, ‑ указал он на своего напарника. Верно, Фома?
‑ Как же! ‑ сказал Фома. ‑ Ходил тут один, проповедовал.
‑ А как его звали? ‑ спросил Курочкин, задыхаясь от волнения. ‑ Не Иисус Христос?
‑ Иисус? ‑ переспросил Иуда. ‑ Не, иначе как‑то. Не помнишь, Фома?
‑ Иоанн его звали, ‑ сказал Фома. ‑ Иоанн Предтеча, а не Иисус.
Все заставлял мыться в речке. Скоро, говорит, мессия придет, а вы грязные, вонючие, вшивые, как вы перед лицом господа бога вашего такие предстанете?
‑ Правильно говорил! ‑ Курочкин втянул ноздрями воздух. Запахи, источаемые его собеседниками, мало походили на легендарные аравийские ароматы. ‑ Правильно говорил ваш Иоанн, ‑ повторил он, сожалея, что мазь от насекомых осталась в сумке на берегу. ‑ Чему же он еще учил?
‑ Все больше насчет мессии. А этот твой Иисус что проповедует?
‑ Как вам сказать... ‑ Курочкин замялся. ‑ Ну, он в общем проповедовал любовь к ближнему, смирение в этом мире, чтобы заслужить вечное блаженство на небесах.
‑ Блаженство! ‑ усмехнулся Фома. ‑ Богатому всюду блаженство, что на земле, что на небесах, а нищему везде худо. Дурак твой проповедник! Я б его и слушать не стал.
Курочкина почему‑то взяла обида.
‑ Не такой уж дурак, ‑ ответил он, задетый тоном Фомы. ‑ Если бы он был дураком, за ним не пошли бы миллионы людей, лучшие умы человечества не спорили бы с церковниками о его учении. Нельзя все так упрощать. А насчет нищих, так он сказал: "Блаженны нищие, ибо их есть царствие небесное".
‑ Это как же понимать? ‑ спросил Иаков.
‑ А очень просто. Он пояснял, что легче верблюду пролезть в игольное ушко, чем богатому человеку попасть в рай.
‑ Вот это здорово! ‑ хлопнул себя по ляжкам Иоанн. ‑ Как, говоришь? В игольное ушко?! Ну, удружил! Да я б такого проповедника на руках носил, ноги бы ему мыл!
Богатый опыт истории научного атеизма подсказал Курочкину, что его лекция об основах христианского учения воспринимается не совсем так, как следовало бы, и он попытался исправить положение.
‑ Видите ли, ‑ обратился он к Иоанну, ‑ философия Христа очень реакционна. Она ‑ порождение рабовладельческого строя. Отказ от борьбы за свои человеческие права приводил к узаконению взаимоотношений между рабом и его господином. Недаром Христос говорил: "Если тебя ударят по левой щеке, подставь правую".
‑ Это еще почему? ‑ спросил Зеведей. ‑ Какой же болван будет подставлять другую щеку? Да я бы как размахнулся!
‑ Непротивление злу, ‑ пояснил Курочкин, ‑ один из краеугольных камней христианства. Считается, что человек, который не отвечает на зло злом, спасает тем самым свою душу. Немудрено, что ослепленные этим учением люди шли на смерть во имя господа бога.
‑ На смерть? ‑ усомнился Фома. ‑ Ну уж это ты того... заврался!
‑ Ничего не заврался! ‑ запальчиво ответил Курочкин. ‑ Сколько народа гибло на аренах Рима! Если не знаешь, так и не болтай по‑пустому!
‑ Зачем же они шли на смерть?
‑ Затем, что во все времена человек не мог примириться с мыслью о бренности всего сущего, а Христос обещал каждому праведнику вечное блаженство, учил, что наше пребывание на земле ‑ только подготовка к иной жизни там, на небесах.
‑ Н‑да! ‑ сказал Иуда. ‑ Дело того стоит! А чудеса он являл какие‑нибудь, твой Христос?
‑ Являл. Согласно преданиям, он воскрешал мертвых, превращал воду в вино, ходил по воде, как по суше, изгонял бесов, на него сходил святой дух.
Все это, конечно, реминисценции других, более отдаленных верований.
‑ Чего? ‑ переспросил Иуда. ‑ Как ты сказал? Риме...
‑ Реминисценции.
‑ А‑а‑а! Значит, из Рима?
‑ Частично христианство восприняло некоторые элементы греческой и римской мифологии, частично египетского культа, но в основном оно сложилось под влиянием заветов Моисея, которые являются тоже не чем иным, как мистификацией, попыткой увести простой народ от...
‑ А твой Христос чтит закон Моисея? ‑ перебил Иаков.
‑ Чтит.
‑ Значит, праведный человек!
Прошло еще не менее часа, прежде чем Курочкину удалось удовлетворить любопытство слушателей, забывших о том, что нужно ставить сети.
Багровый диск солнца уже наполовину зашел за потемневшие вершины гор.
Курочкин взглянул на запад, и два ярких огненных блика загорелись на его линзах. Сидевший напротив Иаков ахнул и отшатнулся. От резкого движения утлая ладья накренилась и зачерпнула бортом воду.
С криком "Так я и знал!" Курочкин вскочил, но, запутавшись в балахоне, полетел вперед, боднул в живот Зеведея, пытавшегося выправить крен, и все оказались в воде.
Леденящий ужас сковал не умеющего плавать Курочкина.
Однако не зря Казановак комплектовал реквизит лучшими образцами швейной промышленности. Необъятный балахон из нейлоновой ткани надулся исполинским пузырем, поддерживая своего владельца в вертикальном положении.
Вскоре, осмелевший от такого чудесного вмешательства судьбы, Курочкин даже начал размахивать руками и давать советы рыбакам; как совладать с лодкой, которая плавала вверх килем. В конце концов, подтянутый багром Фомы христов следопыт снова водрузился в лодку, направившуюся к берегу.
В общем, все обошлось благополучно, если не считать потерянной сети, о которой больше всего горевал Зеведей.
‑ Скажи, ‑ спросил он, нахмурив брови, ‑ если ты знал, что лодка перевернется, то почему не предупредил? Я бы переложил сеть к Иуде.
‑ Я не знал, честное слово, не знал! ‑ начал оправдываться Курочкин.
‑ Ты же сам сказал, ‑ вмешался Иоанн, ‑ крикнул: "Так я и знал!"
Курочкин взглянул на здоровенные кулаки рыбаков, и у него засосало под ложечкой.
‑ Видишь ли, ‑ дипломатично начал он, обдумывая тем временем какое‑нибудь объяснение, ‑ я не мог тебя предупредить.
‑ Почему?
‑ Потому что... потому что это тебе бог посылал испытание, ‑ нахально вывернулся Курочкин, ‑ испытывал тебя в беде.
‑ Бог? ‑ почесал в затылке Зеведей. Кажется, аргумент подействовал.
‑ Бог! ‑ подтвердил, совершенно обнаглев, Курочкин. ‑ Он и меня испытывал. Я вот плавать не умею, но не возроптал, и он не дал мне утонуть.
‑ Верно! ‑ подтвердил Иаков. ‑ Я сам видел, как этот назаретянин шел в воде и еще руками размахивал, а там знаешь как глубоко?
‑ Гм... ‑ Зеведей сокрушенно покачал головой и начал собирать сучья для костра.
Солнце зашло, и с озера поднялся холодный ветер. У промокших рыбаков зуб на зуб не попадал. Один лишь Курочкин чувствовал себя более или менее сносно. Спасительная синтетическая ткань совершенно не намокла.
Зеведей разжег костер и, приладив перед огнем сук, развесил на нем промокшую одежду. Его примеру последовали Иоанн и Иаков.
‑ А ты чего?
‑ Спасибо! ‑ сказал Курочкин. ‑ Я сухой.
‑ Как это сухой? ‑ Иоанн подошел к нему и пощупал балахон. ‑ Верно, сухой! Как же так?
Курочкин промолчал.
‑ Нет, ты скажи, отчего ты не промок? ‑ настаивал Иоанн. ‑ Мы промокли, а ты нет. Ты что, из другого теста сделан?!
‑ А если и из другого?! ‑ раздраженно сказал Курочкин. Он все еще испытывал лихорадочное возбуждение от своего чудесного спасения. ‑ Чего вы пристали?!
‑ Так чудо же!
Курочкину совсем не хотелось пускаться в объяснения. Запустив руку в сумку, он нащупал бутылку водки, отвинтил пробку и, сделав основательный глоток, протянул ее Иоанну.
‑ На, лучше выпей!
Тот поднес к огню бутылку и разочарованно крякнул:
‑ Вода... Сейчас бы винца!
‑ Пей! ‑ усмехнулся Курочкин. ‑ Увидишь, какая это вода.
Иоанн глотнул, выпучил глаза и закашлялся.
‑ Ну и ну! ‑ сказал он, протягивая бутылку Иакову. ‑ Попробуй!
Иаков тоже хлебнул.
‑ Эх, лучше старого тивериадского!
Прикончил бутылку Зеведей.
Вскоре подъехал челн с Фомой и Иудой. Они тоже присели у костра.
После водки Курочкина потянуло в сон. Прикрыв глаза, он лежал, испытывая ни с чем не сравнимое ощущение счастливо миновавшей опасности.
В отдалении о чем‑то совещались рыбаки.
‑ Это он! ‑ взволнованно прошептал Иоанн. ‑ Говорю вам, это он! По воде, как по суше, это раз, пророчествует ‑ два, воду в вино превращает три!
Чего вам еще!
‑ А взгляд светел и страшен, ‑ добавил Иаков. И впрямь он, Мессия!
Между тем слегка захмелевший Мессия сладко посапывал, повернувшись спиной к огню.
Во сне он наносил с кафедры смертельный удар в солнечное сплетение отцам церкви. Никаких следов пребывания Иисуса Христа в этой крохотной стране не обнаруживалось.
На следующее утро, чуть свет, Фома с Иудой отправились в Капернаум.
Зеведей с сыновьями остались ждать пробуждения Курочкина.
Тот, продрав глаза, попросил было чаю, но рыбаки о таком и не слыхали.
Пришлось ограничиться глотком воды.
За ночь натертые ноги распухли и покрылись струпьями. Ступая по горячему песку, Курочкин поминутно взвизгивал и чертыхался.
Не оставалось ничего другого, как соорудить из весел подобие носилок, на которых Иоанн с Иаковом понесли Мессию, державшего в каждой руке по сандалии.
Весть о новом проповеднике из Назарета распространилась по всему городу, и в синагоге, куда доставили Курочкина, уже собралась большая толпа любопытных. Его сразу засыпали вопросами.
Не прошло и получаса, как Курочкин совершенно выбился из сил. Его мутило от голода, однако, судя по всему, о завтраке никто не помышлял.
‑ Скажите, ‑ спросил он, обводя взглядом присутствующих, ‑ а перекусить у вас тут не найдется? Может, какой‑нибудь буфетик есть?
‑ Как же так? ‑ спросил пожилой еврей, давно уже иронически поглядывавший на проповедника. ‑ Разве ты не чтишь закон Моисея, запрещающий трапезы в храме? Или тебе еще нету тринадцати лет?
Однако старому догматику не под силу было тягаться с кандидатом исторических наук.
‑ А разве ты не знаешь, что сделал Давид, когда взалкал сам и бывшие с ним? ‑ ловко отпарировал эрудированный Курочкин. ‑ Как он вошел в дом божий и ел хлебы предложения, которых не должно было есть ни ему, ни бывшим с ним, а только одним священникам. Осия, глава шесть, стих шестой, ‑ добавил он без запинки.
Блестящее знание материала принесло свои плоды. Молодой служка, пощипав в нерешительности бородку, куда‑то отлучился и вскоре вернулся с краюхой хлеба.
Пока Курочкин, чавкая и глотая непрожеванные куски, утолял голод, толпа с интересом ждала, что разверзнутся небеса и гром поразит нечестивца.
‑ Ну вот!‑Курочкин собрал с колен крошки и отправил их а рот. ‑ Теперь можем продолжить нашу беседу. Так на чем мы остановились?
‑ Насчет рабов и войн, ‑ подсказал кто‑то.
‑ Совершенно верно! Рабовладение, так же как и войны, является варварским пережитком. Когда‑нибудь человечество избавится от этих язв, и на земле наступит настоящий рай, не тот, о котором вам толкуют книжники и фарисеи, а подлинное равенство свободных людей, век счастья и изобилия.
‑ А когда это будет? ‑ спросил рыжий детина. Курочкин и тут не растерялся. Ему очень не хотелось огорошить слушателей огромным сроком в двадцать столетий.
‑ Это зависит от нас с вами, ‑ прибег он к обычному ораторскому приему.
‑ Чем быстрее люди проведут необходимые социальные преобразования, тем скорее наступит счастливая жизнь.
‑ А чего там будет? ‑ не унимался рыжий.
‑ Все будет. Построят большие удобные дома с холодной и горячей водой.
Дров не нужно будет запасать, в каждой кухне будут такие горелки, чирк! и зажегся огонь.
‑ Это что же, дух святой будет к ним сходить? ‑ поинтересовался старый еврей.
‑ Дух не дух, а газ.
‑ Чего? ‑ переспросил рыжий.
‑ Ну газ, вроде воздуха, только горит.
Слушатели недоверчиво молчали.
‑ Это еще не все, ‑ продолжал Курочкин. ‑ Люди научатся летать по воздуху, и не только по воздуху, даже к звездам полетят.
‑ Ух ты! ‑ вздохнул кто‑то. ‑ Прямо на небо! Вот это да!
‑ Будет побеждена старость, излечены все болезни, мертвых и то начнут оживлять.
‑ А ты откуда знаешь? ‑ снова задал вопрос рыжий. ‑ Ты что, там был?
Толпа заржала.
‑ Правильно, Симон! ‑ раздались голоса. ‑ Так его! Пусть не врет, чего не знает!
От громкого смеха, улюлюканья и насмешек кровь бросилась Курочкину в голову.
‑ Ясно, был! ‑ закричал он, стараясь перекрыть шум. ‑ Если бы не был, не рассказывал бы!
‑ Ша! ‑ Старый еврей поднял руку, и гогот постепенно стих. ‑ Значит, ты там был?
‑ Был, ‑ подтвердил Курочкин.
‑ И знаешь, как болезни лечат?
‑ Знаю.
‑ Рабби! ‑ обратился тот к скамье старейшин. Этот человек был в раю и знает, как лечить все болезни. Так почему бы ему не вылечить дочь нашего уважаемого Иаира, которая уже семь дней при смерти?
Седой патриарх, восседавший на самом почетном месте, кивнул головой:
‑ Да будет так!
‑ Ну, это уже хамство! ‑ возмутился Курочкин. ‑ Нельзя каждое слово так буквально понимать, я же не врач, в конце концов!
‑ Обманщик! Проходимец! Никакой он не пророк! Побить его камнями!
раздались голоса.
Дело принимало скверный оборот.
‑ Ладно, ‑ сказал Курочкин, вскидывая на плечо сумку. ‑ Я попробую, но в случае чего, вы все свидетели, что меня к этому принудили.
В доме старого Иаира царила скорбь. Двери на улицу были распахнуты настежь, а сам хозяин в разодранной одежде, раскачиваясь, сидел на полу.
Голова его была обильно посыпана пеплом. В углу голосили женщины.
Рыжий Симон втолкнул Курочкина в комнату. Остальные толпились на улице, не решаясь войти.
‑ Вот, привел целителя! Где твоя дочь?
‑ Умерла моя дочь, мое солнышко! ‑ запричитал Иаир. ‑ Час назад отдала Ягве душу! ‑ Он зачерпнул из кастрюли новую горсть пепла.
‑ Неважно! ‑ сказал Симон. ‑ Этот пророк может воскрешать мертвых.
Где она лежит?
‑ Там! ‑ Иаир указал рукой на закрытую дверь. ‑ Там лежит моя голубка, моя бесценная Рахиль!
‑ Иди! ‑ Симон дал Курочкину легкий подзатыльник, отчего тот влетел в соседнюю комнату. ‑ Иди, и только попробуй не воскресить!
Курочкин прикрыл за собой дверь и в отчаянии опустился на низкую скамеечку возле кровати. Он с детства боялся мертвецов и сейчас не мог заставить себя поднять глаза, устремленные в пол.
Симон сквозь щелку наблюдал за ним.
"Кажется, влип! ‑ подумал Курочкин. ‑ Влип ни за грош! Дернула же меня нелегкая!"
Прошло минут пять. Толпа на улице начала проявлять нетерпение.
‑ Ну что там?! ‑ кричали жаждавшие чудес. ‑ Скоро он кончит?!
‑ Сидит! ‑ вел репортаж Симон. ‑ Сидит и думает.
‑ Чего еще думать?! Выволакивай его сюда, побьем камнями! ‑ предложил кто‑то.
Курочкин почувствовал приближение смертного часа. Нужно было что‑то предпринять, чтобы хоть немного отдалить страшный миг расплаты.
‑ Эх, была не была! ‑ Он закурил и дрожащей рукой откинул простыню, прикрывавшую тело на кровати.
‑ Ой! ‑ вскрикнул Симон, увидевший голубой огонек газовой зажигалки. Дух святой! Дух святой, прямо к нему в руки, я сам видел!
Толпа благоговейно затихла.
Лежавшая на кровати девушка была очень хороша собой. Если бы не восковая бледность и сведенные в предсмертной судороге руки, ее можно было принять за спящую.
Курочкину даже показалось, что веки покойницы слегка дрогнули, когда он нечаянно коснулся ее груди кончиком сигареты.
Внезапно его осенило...
Когда спустя несколько минут Курочкин вышел из комнаты, где лежала Рахиль, у него был совершенно измученный вид. Рукой, все еще сжимавшей пустую ампулу, он отирал холодный пот со лба.
‑ Будет жить! ‑ сказал он, в изнеможении опускаясь на пол. ‑ Уже открыла глаза!
‑ Врешь! ‑ Симон заглянул в комнату и повалился в ноги Курочкину:
Рабби!! Прости мне мое неверие!
‑ Бог простит! ‑ усмехнулся Курочкин. Он уже начал осваивать новый лексикон.
Субботний ужин в доме Иаира остался в памяти Курочкина приятным, хотя и весьма смутным воспоминанием. Счастливый хозяин не жалел ни вина, ни яств.
По случаю торжества жена Иаира вынула из заветного сундука серебряные подсвечники.
Курочкин возлежал на почетном месте, с лихвой компенсируя вынужденный пост. Правда, от ночи, проведенной на берегу, у него разыгрался радикулит, а непривычка есть лежа вынуждала приподниматься, глотая каждый кусок. От такой гимнастики поясница болела еще больше.
Воздав должное кулинарному искусству хозяйки и тивериадскому вину, Курочкин отвалился от стола и блаженно улыбнулся. Его потянуло проповедовать. Все присутствующие только этого и ждали.
Начав с чудес науки, он, незаметно для себя, перешел к антивоенной пропаганде. При этом он так увлекся описанием мощи термоядерного оружия и грозящих бед от развязывания атомной войны, что у потрясенных слушателей появились слезы на глазах.
‑ Скажи, ‑ спросил дрожащим голосом Иаир, неужели Ягве даст уничтожить все сущее на земле? Как же спастись?!
‑ Не бойся, старик! ‑ успокоил его уже совершенно пьяный Курочкин.
Выполняй, что я говорю, и будет полный порядок!
Все хором начали уговаривать проповедника навсегда остаться в Капернауме, но тот настойчиво твердил, что утром должен отправиться в Ерушалаим, потому что, как он выразился, "Христос не может ждать".
Утром Иоанн с Иаковом разбудили Курочкина, но тот долго не мог понять, чего от него хотят.
‑ Ну вас к бесу! ‑ бормотал он, дрыгая ногой и заворачиваясь с головой в простыню. ‑ Ни в какой институт я не пойду, сегодня выходной.
Верные своему долгу апостолы принуждены были стащить его на пол.
Курочкин был совсем плох. Он морщился, рыгал и поминутно просил пить.
Пришлось прибегнуть к испытанному средству, именуемому в просторечии "похмелкой".
Вскоре перед домом Иаира выстроилась целая процессия. Во главе ее были сыновья Зеведеевы, Иуда и Фома. Дальше, на подаренном Иаиром осле, восседал Курочкин с неизменной сумкой через плечо. Рядом находился новообращенный Симон, не спускавший восторженных глаз с Учителя. В отдалении толпилось множество любопытных, привлеченных этим великолепным зрелищем.
Уже были сказаны все напутственные слова, и пышный кортеж двинулся по улицам Капернаума, привлекая все больше и больше народа.
_____________
Слава Курочкина распространялась со скоростью пожара. Однако он сам, целиком поглощенный поисками Христа, оставался равнодушным к воздаваемым ему почестям.
"Что ж, ‑ рассуждал он, мерно покачиваясь на осле, ‑ пока пусть будет так. Нужно завоевать доверие этих простых людей. Один проповедник ищет другого, такая ситуация им гораздо более понятна, чем появление пришельца из будущего".
Толпы увечных, хромых и прокаженных выходили на дорогу, чтобы прикоснуться к его одежде.
Тут обнаружились новые свойства великолепного хитона. От трения о шерсть осла нейлоновая ткань приобретала столь мощные электрические заряды, что жаждущие исцеления только морщились и уверяли, что на них нисходит благодать божья.
Вскоре такое повышенное внимание к его особе все же начало тяготить Курочкина. Жадная до сенсаций толпа поминутно требовала чудес. Больше всего ему досаждали напоминания о манне небесной, которой бог некогда обильно снабжал евреев в пустыне. Нарастала опасность голодного бунта. Даже апостолы, и те начали роптать.
В конце концов, пришлось пожертвовать двадцатью динариями, выданными Казановаком на текущие расходы.
Отпущенных денег хватило только на семь хлебов и корзину вяленой рыбы. В одном начальник отдела "Времена и Нравы" оказался прав: финансовая мощь его подопечного далеко не дотягивала до покупки копей царя Соломона.
Возвращавшийся с покупками Иоанн чуть не был растерзан голодной свитой, которая во мгновение ока расхитила все продовольствие. При этом ему еще надавали по шее.
‑ Что делать, рабби?! ‑ Иоанн был совсем растерян. ‑ Эти люди требуют хлеба.
‑ Считать, что они накормлены, ‑ ответил Курочкин. ‑ Больше денег нет! В одном из селений путь процессии преградили несколько гогочущих парней, которые тащили женщину в разодранной одежде.
‑ Что вы с ней собираетесь делать? ‑ спросил Курочкин.
‑ Побить камнями. Это известная потаскуха Мария. Мы ее тут в канаве застукали.
Чувствительный к женской красоте, Курочкин нахмурил брови.
‑ Хорошо, ‑ сказал он, не брезгая самым грубым плагиатом. ‑ Пусть тот из вас, кто без греха, первый кинет в нее камнем.
Демагогический трюк подействовал. Воинствующие моралисты неохотно разошлись. Только стоявшая в стороне девочка лет пяти подняла с дороги камень и запустила в осла.
На этом инцидент был исчерпан.
Теперь к свите Курочкина прибавилась еще и блудница.
Недовольный этим Фома подошел к Учителю.
‑ Скажи, рабби, ‑ спросил он, ‑ достойно ли таскать с собой шлюху?
На кой она тебе?
‑ А вот освобожусь немного, буду изгонять из нее бесов, ‑ ответил тот, искоса поглядывая на хорошенькую грешницу.
Так, в лето от сотворения мира 3790‑е, в канун первого дня опресноков, Леонтий Кондратьевич Курочкин, кандидат исторических наук, сопровождаемый толпой ликующей черни, въехал верхом на осле в священный город Ерушалаим.
‑ Кто это? ‑ спросила женщина с кувшином на голове у старого нищего, подпиравшего спиной кладбищенскую стену.
‑ Се грядет царь иудейский! ‑ прошамкал безумный старик.
В Нижнем городе процессия остановилась. Симон и Фома предлагали сразу же отправиться в Храм, но измученный жарою Курочкин наотрез отказался идти дальше.
Он прилег в садике под смоковницей и заявил, что до вечера никуда не двинется.
Верующие разбрелись кто куда в поисках пропитания.
Нужно было подумать о пище телесной и проповеднику с апостолами.
После недолгого совещания решили послать Иуду на базар, продавать осла.
Иоанн с Иаковом пошли на улицу Горшечников, где, по их словам, жила сестра Зеведея, у которой они надеялись занять несколько динариев.
Курочкин перетянул живот взятой у Фомы веревкой и, подложив под голову сумку, уснул натощак.
Иуде повезло. Не прошел он и трех кварталов, как следовавший за ним по пятам человек остановил его и осведомился, не продается ли осел.
Иуда сказал, что продается, и, не зная, как котируются на рынке ослы, заломил несуразную цену в двадцать пять сребреников.
К его удивлению, покупатель не только сразу согласился, но и обещал еще скрепить сделку кувшином вина.
Простодушный апостол заколебался. Ему совсем не хотелось продешевить.
Почесав затылок, он пояснил, что это осел не простой, что на нем ехал не кто иной как знаменитый проповедник из Назарета, и что расставаться за двадцать пять сребреников с таким великолепным кротким животным, на которого несомненно тоже сошла крупица благодати божьей, просто грех.
Покупатель прибавил цену.
После яростного торга, во время которого не раз кидалась шапка на землю, воздевались руки к небу и призывался в свидетели Ягве, ударили по рукам на тридцати сребрениках.
Получив деньги, Иуда передал осла его законному владельцу, и коммерсанты отправились в погребок обмыть покупку.
По дороге новый знакомый рассказал, что служит домоправителем у первосвященника Киафы и приобрел осла по его личному приказанию.
‑ Зачем же ему осел? ‑ удивился Иуда. ‑ Разве у него в конюшне мало лошадей?
‑ Полно! ‑ ответил домоправитель. ‑ Полно лошадей, однако первосвященник очень любит ослов. Просто мимо пройти не может спокойно.
‑ Чудесны дела твои, господи! ‑ Иуда вздохнул. ‑ На что только люди не тратят деньги!
Уже было выпито по второй, когда управитель осторожно спросил:
‑ А этот твой проповедник, он действительно святой человек?
‑ Святой! ‑ Иуда выплюнул косточку маслины и потянулся к кувшину.
‑ Ты себе не можешь представить, какой он святой!
‑ И чему же он учит? ‑ поинтересовался управитель, наполняя кружку собеседника до краев.
‑ Всему учит, сразу и не упомнишь.
‑ Например?
‑ Все больше насчет рабов и богатых. Нельзя, говорит, иметь рабов, а то не попадешь в царствие небесное.
‑ Неужели?
‑ Определенно! ‑ Иуда отпил большой глоток. ‑ А богатые у Ягве будут, вместо верблюдов, грузы возить. В наказанье он их будет прогонять сквозь игольное ушко.
‑ Это когда же?
‑ А вот скоро конец света настанет, появится ангел такой...
термо...
термо... не помню, как звать, только помню, что как ахнет! Все сожжет на земле, а спасутся только те, кто подставляет левую щеку, когда бьют по правой.
‑ Интересно твой пророк проповедует.
‑ А ты думал?! Он и мертвых воскрешать может. Вот в субботу девицу одну, дочь Иаира, знаешь как сделал? В лучшем виде!
‑ Так... А правду говорят, что он царь иудейский?
‑ А как же! Это такая голова! Кому же еще быть царем, как не ему?
Распрощавшись с управителем и заверив его в вечной дружбе, Иуда направился на свидание с Курочкиным. После выгодно заключенной сделки его просто распирало от гордости за свои коммерческие способности. Он заговаривал с прохожими и несколько раз останавливался у лавок, из которых бойкие молодые люди выносили товары.
Он было решил купить мешок муки, но от него только отмахнулись:
‑ Не знаешь разве, что конец света наступает? Кому теперь нужны твои деньги?!
‑ Деньги ‑ всегда деньги, ‑ резонно ответил Иуда и зашагал к садику, где его ждали товарищи.
На улице Ткачей ему попался навстречу вооруженный конвой под предводительством его нового знакомого, окруживший связанного по рукам Курочкина.
Первосвященник Киафа с утра был в скверном настроении.
Вчера у него состоялся пренеприятный разговор с Понтием Пилатом.
Рим требовал денег. Предложенный прокуратором новый налог на оливковое масло грозил вызвать волнения по всей стране, наводненной всевозможными лжепророками, которые подбивали народ на вооруженное восстание.
Какие‑то люди, прибывшие неизвестно откуда в Ерушалаим, громили лавки, ссылаясь на приближение Страшного Суда.
А тут еще этот проповедник, именующий себя царем иудейским!
Коварный Тиберий только и ждал чего‑нибудь в этом роде, чтобы бросить в Иудею свои легионы и навсегда покончить с жалкими крохами свободы, которые его предшественник оставил сынам Израиля.
Открылась дверь, и вошел управитель.
‑ Ну как? ‑ спросил Киафа.
‑ Привел. Пришлось связать, он никак не давался в руки. Прикажешь ввести?
‑ Подожди! ‑ Киафа задумался. Пожалуй, было бы непростительным легкомыслием допрашивать самозванца в собственном доме. Слухи дойдут до Рима, и неизвестно, как их там истолкуют. ‑ Вот что, отведи‑ка его к Анне, ‑ сказал он, решив, что лучше подставить под удар тестя, чем рисковать самому.
‑ Слушаюсь!
‑ И пошли к бен Зарху и Гур Арию, пусть тоже придут туда.
Киафе не хотелось созывать Синедрион. При одной мысли о бесконечных дебатах, которые поднимут эти семьдесят человек, ему стало тошно.
Кроме того, не имело смысла предавать все дело столь широкой огласке.
‑ Иди! Скажи Анне, что я велел меня ждать.
Когда связанного Курочкина вволокли в покои, где собрались сливки иудейских богословов, он был вне себя от ярости.
‑ Что это за штуки? ‑ заорал он, обращаясь к Киафе, в котором угадал главного. ‑ Имейте в виду, что такое самоуправство не пройдет вам даром!
‑ Ах, так ты разговариваешь с первосвященником?! ‑ Управитель отвесил ему увесистую затрещину. ‑ Я тебя научу, как обращаться к старшим!
От второй пощечины у Курочкина все поплыло перед глазами. Желая спасти кровоточащую щеку от третьей, он повернулся к управителю другим боком.
‑ Смотри! ‑ закричал тот Киафе. ‑ Его бьют по щеке, а он подставляет другую! Вот этому он учит народ!
‑ На моем месте ты бы и не то подставил, дубина! ‑ пробурчал Курочкин.
‑ Тоже мне философ нашелся! Толстовец!
Допрос начал Киафа:
‑ Кто ты такой?
Курочкин взглянул на судей. В этот раз перед ним были не простодушные рыбаки и землепашцы, а искушенные в софистике священники. Ему стало ясно, что пора открывать карты.
‑ Я прибыл сюда с научной миссией, ‑ начал он, совершенно не представляя себе, как растолковать этим людям свое чудесное появление в их мире. ‑ Дело в том, что Иисус Христос, которого якобы вы собирались распять...
‑ Что он говорит? ‑ поинтересовался глуховатый Ицхак бен Зарх, приложив ладонь к уху.
‑ Утверждает, что он мессия по имени Иисус Христос, ‑ пояснил Киафа.
‑ "Кто дерзнет сказать слово от имени моего, а я не повелел ему говорить, тот да умрет". Второзаконие, глава восемнадцатая, стих двадцатый, ‑ пробормотал бен Зарх.
‑ Значит, ты не рожден женщиной? ‑ задал новый вопрос Киафа.
‑ С чего ты это взял? ‑ усмехнулся Курочкин. ‑ Я такой же сын человеческий, как и все.
‑ Чтишь ли ты субботу?
‑ Там, откуда я прибыл, два выходных в неделю. По субботам мы тоже не работаем.
‑ Что же это за царство такое?
‑ Как вам объяснить? Во всяком случае, оно не имеет отношения к миру, в котором вы живете.
‑ Что? ‑ переспросил бен Зарх.
‑ Говорит, что его царство не от мира сего. Как же ты сюда попал?
‑ Ну, технику этого дела я вам рассказать не могу. Это знают только те, кто меня сюда перенес.
‑ Кто же это? Ангелы небесные?
Курочкин не ответил.
Киафа поглядел на собравшихся.
‑ Еще вопросы есть?
Слово взял Иосиф Гур Арий.
‑ Скажи, как же ты чтишь субботу, если в этот день ты занимался врачеванием?
‑ А что же, по‑вашему, лучше, чтобы человек умер в субботу? ‑ задал в свою очередь вопрос Курочкин. ‑ У нас, например, считают, что суббота для человека, а не человек для субботы.
Допрос снова перешел к Киафе.
‑ Называл ли ты себя царем иудейским?
‑ Вот еще новость! ‑ Курочкин снова пришел в раздражение. ‑ Глупее ты ничего не придумаешь?!
Управитель дал ему новую затрещину.
‑ Ах так?! ‑ взревел Курочкин. ‑ При таких методах следствия я вообще отказываюсь отвечать на вопросы!
‑ Уведите его! ‑ приказал Киэфа.
Понтий Пилат беседовал в претории с гостем, прибывшим из Александрии.
Брат жены прокуратора Гай Прокулл, историк, астроном и врач, приехал в Ерушалаим, чтобы познакомиться с древними рукописями, находившимися в Храме.
Прислуживавшие за столом рабы собрали остатки еды и удалились, оставив только амфоры с вином.
Теперь, когда не нужно было опасаться любопытных ушей, беседа потекла свободней.
‑ Мне сказала Клавдия, что ты хочешь просить императора о переводе в Рим. Чем это вызвано? ‑ спросил Прокулл.
Пилат пожал плечами.
‑ Многими причинами, ‑ ответил он после небольшой паузы. ‑ Пребывание в этой проклятой стране подобно жизни на вулкане, сегодня не знаешь, что будет завтра. Они только и ждут, чтобы всадить нож в спину.
‑ Однако же власть прокуратора...
‑ Одна видимость. Когда я подавляю восстание, всю славу приписывает себе Люций Вителлий, когда же пытаюсь найти с иудеями общий язык, он шлет гонцов в Рим с доносами на меня. Собирать подати становится все труднее.
Мытарей попросту избивают на дорогах, а то и отнимают деньги. Недоимки растут, и этим ловко пользуется Вителлий, который уже давно хочет посадить на мое место кого‑нибудь из своих людей.
‑ И все же... ‑ начал Прокулл, но закончить ему не удалось.
Помешал рев толпы под окнами.
‑ Вот, полюбуйся! ‑ сказал Пилат, подойдя к окну. ‑ Ни днем, ни ночью нет покоя. Ничего не поделаешь, придется выйти к ним, такова доля прокуратора. Пойдем со мной, увидишь сам, почему я хочу просить о переводе в Рим.
Толпа неистовствовала.
‑ Распни его! ‑ орали, увидев Пилата, те, кто еще недавно целовал у Курочкина подол хитона. Распятие на кресте было для них куда более увлекательным мероприятием, чем любые проповеди, которыми они и без того были сыты по горло. ‑ Распни!!
‑ В чем вы обвиняете этого человека? ‑ спросил Пилат, взглянув на окровавленного Курочкина, который стоял, потупя голову.
Вперед выступил Киафа.
‑ Это наглый обманщик, святотатец и подстрекатель!
‑ Правда ли то, в чем тебя обвиняют?
Мягкий, снисходительный тон Пилата ободрил совсем было отчаявшегося Курочкина.
‑ Это страшная ошибка, ‑ сказал он, глядя с надеждой на прокуратора, меня принимают тут не за того, кто я есть на самом деле. Вы, как человек интеллигентный, не можете в этом не разобраться!
‑ Кто же ты есть?
‑ Ученый. Только цепь нелепейших событий...
‑ Хорошо! ‑ прервал его Пилат. ‑ Прошу, ‑ обратился он к Прокуллу,  выясни, действительно ли этот человек ученый.
Прокулл подошел к Курочкину.
‑ Скажи, какие события предвещает прохождение звезды Гнева вблизи Скорпиона, опаленного огнем Жертвенника?
Курочкин молчал.
‑ Ну что ж, ‑ усмехнулся Прокулл, ‑ этого ты можешь и не знать.
Тогда вспомни, сколько органов насчитывается в человеческом теле?
Однако и на второй вопрос Курочкин не мог ответить.
‑ Вот как?! ‑ нахмурился Прокулл. ‑ Принесите мне амфору.
Амфора была доставлена.
Прокулл поднес ее к лицу Курочкина.
‑ Как ты определишь, сколько вина можно влить в этот сосуд?
‑ Основание... на... полуудвоенную высоту... ‑ забормотал тот. Как всякий гуманитарий, он плохо помнил такие вещи.
‑ Этот человек ‑ круглый невежда, ‑ обратился Прокулл к Пилату, однако невежество еще не может служить причиной для казни на кресте. На твоем месте я бы его публично высек и отпустил с миром.
‑ Нет, распни его! ‑ опять забесновалась толпа.
Курочкина вновь охватило отчаяние.
‑ Все эти вопросы не по моей специальности! ‑ закричал он, адресуясь непосредственно к Пилату. ‑ Я же историк!
‑ Историк? ‑ переспросил Прокулл. ‑ Я тоже историк. Может быть, ты мне напомнишь, как была укреплена Атлантида от вторжения врагов?
‑ Я не занимался Атлантидой. Мои изыскания посвящены другой эпохе.
‑ Какой же?
‑ Первому веку.
‑ Прости, я не понял, ‑ вежливо сказал Прокулл. ‑ О каком веке ты говоришь?
‑ Ну, о нынешнем времени.
‑ А‑а‑а! Значит, ты составляешь описание событий, которые произошли совсем недавно?
‑ Совершенно верно! ‑ обрадовался Курочкин. ‑ Вот об этом я вам и толкую!
Прокулл задумался.
‑ Хорошо, ‑ сказал он, подмигнув Пилату, ‑ скажи, сколько легионов, по скольку воинов в каждом имел Цезарь Гай Юлий во время первого похода на Галлию?
Курочкин мучительно пытался вспомнить лекции по истории Рима. От непосильного напряжения у него на лбу выступили крупные капли пота.
‑ Хватит! ‑ сказал Пилат. ‑ И без того видно, что он никогда ничему не учился. В чем вы его еще обвиняете?
Киафа снова выступил вперед.
‑ Он подбивал народ на неповиновение Риму, объявил себя царем иудейским.
Прокуратор поморщился. Дело оказывалось куда более серьезным, чем он предполагал вначале.
‑ Это правда? ‑ спросил он Курочкина.
‑ Ложь! Чистейшая ложь, пусть представит свидетелей!
‑ Почему ты веришь ему, в не веришь мне?! ‑ заорал Киафа. ‑ Я как‑никак первосвященник, а он проходимец, бродячий проповедник, нищий!
Пилат развел руками.
‑ Такое обвинение должно быть подтверждено свидетелями.
‑ Вот как?! ‑ Киафа в ярости заскрежетал зубами. ‑ Я вижу, здесь правосудия не добьешься, придется обратиться к Вителлию!
Удар был рассчитан точно. Меньше всего Пилату хотелось впутывать сюда правителя Сирии.
‑ Возьмите этого человека! ‑ приказал он страже, отводя взгляд от умоляющих глаз Курочкина.
Иуда провел ночь у ворот претории. Он следовал за Курочкиным к дому Киафы, торчал под окнами у Анны и сопровождал процессию к резиденции прокуратора. Однако ему так и не удалось ни разу пробиться сквозь толпу к Учителю.
В конце концов, выпитое вино, волнения этого дня и усталость совсем сморили Иуду. Он устроился в придорожной канаве и уснул.
Проснулся он от жарких лучей солнца, припекавших голову. Иуда потянулся, подергал себя за бороду, чтобы придать ей более респектабельный вид, и пошел во двор претории, надеясь что‑нибудь разузнать.
В тени, отбрасываемой стеной здания, сидел здоровенный легионер и чистил мелом меч.
‑ Пошел, пошел отсюда! ‑ приветствовал он апостола. ‑ У нас тут не подают!
Смирив гордыню при виде меча, Иуда почтительно изложил легионеру свое дело.
‑ Эге! ‑ сказал тот. ‑ Поздно же ты о нем вспомнил! Теперь он уже... Легионер заржал и красочно воспроизвел позу, которая впоследствии надолго вошла в обиход как символ искупления первородного греха.
Потрясенный Иуда кинулся бегом к Лобному месту...
На вершине холма стояло три креста. У среднего, с надписью "Царь иудейский", распростершись ниц, лежал плачущий Симон.
Иуда плюхнулся рядом с ним.
‑ Рабби!!
‑ Совсем слаб твой рабби, ‑ сказал один из стражников, рассматривая снятые с Курочкина доспехи. ‑ Еще и приколотить как следует не успели, а он сразу того... ‑ стражник закатил глаза, ‑ преставился!
‑ Со страха, что ли? ‑ сказал второй стражник, доставая игральные кости.
‑ Так как, разыграем?
‑ Давай!
Иуда взглянул на сморщенное в смертной муке бледное лицо Учителя и громко заголосил.
‑ Ишь, убивается! ‑ сказал стражник. ‑ Верно, родственничек?
‑ Послушайте! ‑ Иуда встал и молитвенно сложил руки. ‑ Он уже все равно умер, позвольте нам его похоронить.
‑ Нельзя. До вечера не положено снимать.
‑ Ну, пожалуйста! Вот, возьмите все, только разрешите! ‑ Иуда высыпал перед ними на землю деньги, вырученные за осла.
‑ Разрешить, что ли? ‑ спросил один из стражников.
‑ А может, он и не умер еще вовсе? ‑ Второй служивый подошел к кресту и ткнул копьем в бок Курочкина. ‑ Пожалуй, помер, не дернулся даже.
Забирай своего родственничка!
Между тем остальные продолжали рассматривать хитон.
‑ Справная вещь! ‑ похвастал счастливчик, на которого пал выигрыш.
Сносу не будет!
Потрясенные смертью Учителя, апостолы торопливо снимали его с креста.
Когда неловкий Иуда стал отдирать гвозди от ног, Курочкин приоткрыл глаза и застонал.
‑ Видишь?! ‑ шепнул Иуда на ухо Симону. ‑ Живой!
‑ Тише! ‑ Симон оглянулся на стражников. ‑ Тут поблизости пещера есть, тащи, пока не увидели!
Стражники ничего не заметили. Они были целиком поглощены дележом свалившихся с неба тридцати сребреников.
Оставив Курочкина в пещере на попечении верного Симона, Иуда помчался сообщить радостную весть прочим апостолам.
Курочкин не приходил в сознание.
В бреду он принимал Симона за своего аспиранта, оставленного в двадцать первом веке, но обращался к нему на древнееврейском языке.
‑ Петя! Петр! Я вернусь, обязательно вернусь, не может же Хранитель оказаться такой скотиной! Поручаю тебе, в случае чего...
Пять суток, отпущенных Хранителем, истекли.
Где‑то, в подвале двадцатиэтажного здания мигнул зеленый глазок индикатора. Бесшумно включились релейные цепи.
Дьявольский вихрь причин и следствий, рождений и смертей, нелепостей и закономерностей окутал распростертое на каменном полу тело, озарил пещеру сиянием электрических разрядов и, как пробку со дна океана, вытолкнул Курочкина назад в далекое, но неизбежное будущее.
‑ Мессия!! ‑ Ослепленные чудесным видением, Иоанн, Иаков, Иуда и Фома стояли у входа в пещеру.
‑ Вознесся! ‑ Симон поднял руки к небу. ‑ Вознесся, но вернется!
Он меня нарек Петром и оставил своим наместником!
Апостолы смиренно пали на колени.
Между тем Курочкин уже лежал в одних плавках на диване гостеприимного заведения Казановака. Его лицо и лоб были обложены тряпками, смоченными в растворителе.
‑ Ну, как попутешествовали? ‑ спросила Маша, осторожно отдирая край бороды.
‑ Ничего.
‑ Может, вы у нас докладик сделаете? ‑ поинтересовался Казановак.
‑ Тут многие из персонала проявляют любознательность насчет той жизни.
‑ Не знаю... Во всяком случае не сейчас. Собранные мною факты требуют еще тщательной обработки, тем более, что, как выяснилось, евангелисты толковали их очень превратно.
‑ Что ж, конь о четырех ногах и тот ошибается, ‑ философски заметил Казановак. Он вздохнул и, тщательно расправив копирку, приступил к составлению акта на недостачу реквизита.
‑ Что там носят? ‑ спросила Маша. ‑ Длинное или короткое?
‑ Длинное.
‑ Ну вот, говорила Нинке, что нужно шить подлиннее! Ой! Что это у вас?!
‑ Она ткнула пальцем в затянувшиеся розовой кожицей раны на запястьях. И здесь, и здесь, и бок разодран! Вас что, там били?
‑ Нет, вероятно, поранился в пути.
Казановак перевернул лист.
‑ Так как написать причину недостачи?
‑ Напишите, петля гистерезиса, ‑ ответил уже поднаторевший в терминологии Курочкин.
КОСМОС
ЛОВУШКА
Он висел, прижатый чудовищной тяжестью к борту корабля. Слева он видел ногу Геолога и перевернутое вниз головой туловище Доктора.
"Мы как мухи на стене, ‑ подумал он, стараясь набрать воздух в легкие, ‑ раздавленные мухи на стене".
Сломанные ребра превращали каждый вдох в пытку, от которой мутилось сознание. Он очень осторожно, одной диафрагмой пытался создать хоть какое‑то подобие дыхания. Нужно было дышать, чтобы не потерять сознание. Иначе он не мог бы думать, а от этого зависело все.
Необходимо понять, что же случилось.
Он уже давно чувствовал неладное, еще тогда, когда приборы впервые зарегистрировали неизвестно откуда взявшееся ускорение. Сначала он думал, что корабль отклоняется мощным гравитационным полем, но радиотелескоп не обнаруживал в этой части космоса никаких скоплений материи.
Потом началась чехарда с созвездиями. Они менялись местами, налезали друг на друга, становились то багрово‑красными, то мертвенно‑синими. И вдруг внезапный удар, выбросивший его из кресла пилота, и неизвестно откуда взявшаяся тяжесть.
Корабль шел по замкнутой траектории. Он это сразу понял, когда первый раз к нему вернулось сознание.
Теперь он хорошо знал, что будет дальше.
Он внимательно смотрел на лужицу крови, вытекшую изо рта Доктора.
Сейчас все пойдет, как в фильме, пущенном назад. Так было уже много раз.
Сначала кровь потечет обратно в сжатые губы, а потом с умопомрачительной скоростью, кувыркаясь через голову, сам он полетит в пилотское кресло, затем немедленно вылетит обратно, ударится о доску аварийного пульта и со сломанными ребрами и раздробленной левой рукой прилипнет к борту корабля. Потом будет беспамятство, боль и снова возможность думать о том, что произошло, пока все не начнется сначала.
"...Время тоже движется по замкнутой кривой в этой ловушке, ‑ подумал он. ‑ Бесконечно циркулирующее Время, вроде выродившегося бледного света в иллюминаторе. Даже Время не может отсюда вырваться"...
Он вновь пришел в себя после очередного удара о пульт. Опять нужно было беречь дыхание, чтобы сохранить мысль.
"...Водоворот Времени и Пространства. Вот, значит, что такое ад:
замкнутое пространство, где Время поймало себя за хвост, вечно повторяющаяся пытка и бледный свет, движущийся по замкнутому пути; мир, где все кружится на месте, и только человеческая мысль пытается пробить стену, перед которой бессильно даже Время...".
Невозможно было понять, который раз это происходит.
Он смотрел на струйку крови, вытекающую из губ Доктора.
"...Этот ‑ жив. У мертвых не течет кровь. Глаза закрыты, значит он все время в беспамятстве. Для него это лучше. Неизвестно, что с Физиком.
Они сидели на диване. Очевидно, их швыряет туда, когда все начинается сначала..."
Опять стремительный полет, хруст костей, беспамятство и мысль, беспомощно бьющаяся, как муха на стекле.
"...Интервалы времени непрерывно сокращаются. Мы входим в эту ловушку по спирали. Еще немного и корабль попадет в мешок, где нет ничего, кроме бледного света. Мешок, где Время и Пространство сплелись в плотный клубок, где вечность неотличима от мгновения. Двигатели выключены, и наша траектория определяется накопленным количеством движения. Может быть, если включить двигатели, спираль начнет раскручиваться. Нужно нажать пусковую кнопку на аварийном пульте, но это невозможно. Что может сделать раздавленная муха на стене?.."
С каждым витком спирали убыстрялось вращение Времени.
Сейчас в его распоряжении были короткие перерывы, когда можно было думать.
Больше всего он боялся, что измученный повторяющейся пыткой мозг отдаст команду сердцу остановиться.
"...Можно ли окончательно умереть в мире, где все бесконечное число раз приходит в начальное состояние? Это будет вечное чередование жизни и смерти, во все убыстряющемся темпе. Что происходит на дне этого мешка? Нужно нажать кнопку на аварийном пульте в то мгновение, когда меня выбрасывает из кресла.
Нажать, пока кости не сломаны ударом о пульт.
Теперь он приходил в сознание уже тогда, когда струйка крови исчезала во рту Доктора.
"...Я ударяюсь левым боком о панель пульта. Расстояние от плеча до кнопки около двадцати сантиметров. Если "выставить локоть, то он ударит по кнопке...".
Дальше все слилось в непрекращающийся кошмар из стремительных полетов, треска костей, боли, беспамятства и упрямых попыток найти нужное положение локтя.
Кресло, пульт, стена, кресло, пульт, стена, кресло, пульт, стена...
Было похоже на то, что обезумевшее Время играет человеком в мяч.
Казалось, прошла вечность, прежде чем он почувствовал невыносимую боль в локте левой руки.
Он пронес эту боль сквозь беспамятство, как мечту о жизни.
...Раньше, чем он открыл глаза, его поразило блаженное чувство невесомости. Потом он увидел лицо склонившегося над ним Доктора и знакомые очертания созвездий в иллюминаторе.
Тогда он заплакал, поняв, что победил Время и Пространство.
Все остальное сделали автоматы. Они вывели корабль на заданный курс и выключили уже ненужные двигатели.
ВОЗВРАЩЕНИЕ
Привычную тишину кают‑компании неожиданно нарушил голос Геолога:
‑ Не пора ли нам поговорить, Командир?
"Ни к черту не годится сердце, ‑ подумал Командир, ‑ бьется, как у напроказившего мальчишки. Я ведь ждал этого разговора. Только мне почему‑то казалось, что начнет его не Геолог, а Доктор. Странно, что он сидит с таким видом, будто все это его не касается. Терпеть не могу этой дурацкой манеры чертить вилкой узоры на скатерти. Вообще он здорово опустился. Что ж, если говорить правду, мы все оказались не на высоте. Все, кроме Физика".
‑ ... Вы знаете, что я не новичок в космосе...
"...Да, это правда. Он участвовал в трех экспедициях. Залежи урана на Венере и еще что‑то в этом роде. Доктор тоже два раза летал на Марс.
Председатель отборочной комиссии считал их обоих наиболее пригодными для Большого космоса. Ни черта они не понимают в этих комиссиях.
Подумаешь:
высокая пластичность нервной системы! Идеальный вестибулярный аппарат!
Гроша ломаного все это не стоит. Я тоже не представлял себе, что такое Большой космос. Абсолютно пустое пространство. Годами летишь с сумасшедшей скоростью, а, в сущности, висишь на месте. Потеря чувства времени.
Пространственные галлюцинации. Доктор мог бы написать отличную диссертацию о космических психозах. Вначале все шло нормально, пока не включили фотонный ускоритель. Пожалуй, один только Физик ничего не чувствовал. Он слишком был поглощен работой. Интересно, что именно Физика не хотели включать в состав экспедиции. Неустойчивое кровяное давление. Ну и болваны же сидят в этих комиссиях!"...
‑...Мне известно, что устав космической службы запрещает членам экипажа обсуждать действия командира...
"...Ваше счастье, что вы не знаете всей правды. Плевать бы вы оба тогда хотели на устав. Физик тоже говорил об уставе перед тем, как я его убил.
Никогда не думал, что я способен так хладнокровно это проделать.
Теперь меня будут судить. Эти двое уже осудили. Остался суд на Земле. Там придется дать ответ за все: и за провал экспедиции, и за убийство Физика. Интересно, существует ли сейчас на Земле закон о давности преступлений? Ведь с момента смерти Физика по земному времени прошло не менее тысячи лет. Тысяча лет, как мы потеряли связь с Землей. Тысячу лет мы висим в пустом пространстве, двигаясь со скоростью, недоступной воображению. За это время мы прожили в ракете всего несколько лет".
‑ ... И все же я позволю себе нарушить устав и сказать то, что я думаю...
"...Мы не знаем ни своего, ни земного времени. Не зная времени, ничего нельзя сделать в космосе. Чтобы определить пройденный путь, нужно дважды проинтегрировать ускорение по времени. Можно определить скорость по эффекту Доплера, но спектрограф разрушен. Какой глупостью было сосредоточивать самое ценное оборудование в носовом отсеке. Кто бы мог подумать, что подведут кобальтовые часы. Всегда считалось, что скорость радиоактивного распада ‑ самый надежный эталон времени. Когда началась эта чертовщина с часами, мы были уверены, что имеем дело с влиянием скорости на время. Совершенно неожиданно кобальтовый датчик взорвался, разрушив все в переднем отсеке.
Потом Физик мне все объяснил. Оказывается, количество заряженных частиц в пространстве в десятки раз превысило предполагаемое. При субсветовой скорости корабля они создавали мощнейший поток жесткого излучения, вызвавшего цепную реакцию в радиоактивном кобальте. Почти одновременно автомат выключил главный реактор. Там тоже начиналась цепная реакция.
Счастье, что биологическая защита кабины задержала это излучение".
‑...Я знаю, что космос приносит разочарование тем, кто ждет от него слишком многого...
"...Тебя и Доктора еще не постигло самое страшное разочарование.
Вы все еще думаете, что возвращаетесь на Землю. Не могу же я вам сказать, что на возвращение существует всего один шанс из миллиона. Я сам не понимаю, как мне удалось выйти к Солнечной системе. Теперь я не знаю своей скорости.
Хватит ли вспомогательных реакторов для торможения. Самое большое, на что можно надеяться, ‑ это выйти на постоянную орбиту вокруг Солнца. Но для этого нужно знать скорость. Один шанс из миллиона за то, что это удастся.
Если бы хоть работал главный реактор. Теперь он никогда не заработает, Физик переставил в нем стержни. Не могу я об этом вам говорить. Потеря надежды ‑ это самое страшное, что есть в космосе".
‑ ...Но самое тяжелое разочарование, которое я пережил... "
...Сколько я пережил разочарований? Я был первым на Марсе.
Безжизненная, холодная пустыня сразу выбила из головы юношеские бредни о синеоких красавицах далеких миров и фантастических чудовищах, которыми мне предстояло украсить зоологический музей. Ни разу мне не удавалось встретить в космосе ничего похожего на то, чем я упивался в фантастических рассказах.
Ничего, кроме чахлых лишайников и дрожжевых грибков. А неудачная посадка на Венере?
Разве она не была полна разочарований и уязвленного самолюбия? Но тогда были миллионы людей, сутками не отходящих от радиоприемников, жадно ловящих каждое мое сообщение, слова ободрения с родной Земли и друзья, пришедшие на помощь. А что сейчас? Экспедиция провалилась. Даже если случится чудо, что я могу доставить на Землю? Покаянный рассказ об убийстве Физика и жалкие сведения о Большом космосе, ставшие уже давно известными за десять столетий, прошедших на Земле с момента нашего отлета. Мы будем напоминать первобытных людей, явившихся в двадцатом реке с сенсационным сообщением о том, что если тереть два куска дерева друг о друга, то можно добыть огонь. Не знаю, принимали ли мои сообщения на Земле. Единственное, что у нас осталось, ‑ это квантовый передатчик на световых частотах. Что толку, что он непрерывно передает один и тот же сигнал: "Земля, Земля, я "Метеор". Наши приемники не работают. Где‑то в эфире блуждают мои сообщения. Кто помнит сейчас на Земле, что тысячу лет тому назад был отправлен в космос какой‑то "Метеор"..."
‑...Это то, что в космос открыт путь таким трусам и убийцам, как вы, Командир...
"...Я убил Физика. После того как автомат выключил главный реактор, Физик засел за расчеты. Однажды он пришел ко мне в рубку, когда Геолог и Доктор спали. В руках у него были две толстые тетради.
‑ Плохо дело, Командир, ‑ сказал он, садясь на диван. ‑ В реакторах началась цепная реакция, и автоматы их выключили. Получается нечто вроде заколдованного круга: пока мы не погасим скорость, нельзя включить реакторы.
Этот поток жесткого излучения, перевернувший все вверх ногами, является результатом нашей скорости. Погасить скорость мы не можем, не включив главный реактор. Мне придется изменить расположение стержней в нем.
Я понимал, что это значит.
‑ Хорошо, ‑ сказал я, ‑ дайте мне схему, и я это сделаю.
Навигационные расчеты вы сумеете произвести без меня.
‑ Вы забыли устав, Командир, ‑ сказал он, похлопав меня по плечу.
‑ Вспомните: "Ни при каких условиях командир не имеет права покидать кабину во время полета".
‑ Чепуха! ‑ ответил я. ‑ Бывают обстоятельства, когда...
‑ Вот именно, обстоятельства, ‑ перебил он меня. ‑ Я еще не все вам сказал. После того как я изменю расположение стержней в реакторе, он будет работать только до тех пор, пока вы не погасите скорость настолько, что перестанет сказываться влияние жесткого излучения. После этого он перестанет работать навсегда. Я не могу точно сказать, при какой скорости это произойдет. В вашем распоряжении останутся только вспомогательные реакторы, не имеющие фотонных ускорителей. Не знаю, что вы с ними сумеете сделать.
Кроме того, вы не имеете эталона времени. Большая часть автоматических устройств разрушена. В этих условиях вернуться на Землю практически невозможно. Может быть, есть один шанс из миллиона, и этот шанс называется чутьем космонавта. Теперь вы понимаете, почему вам нельзя лезть в реактор?
Тогда мы с ним обо всем договорились. Мы оба понимали, что, побывав в реакторе, он уже не сможет вернуться в кабину. Я ведь отвечал за жизнь Геолога и Доктора. Было бы безумием взять умирать в кабину этот сгусток радиоактивного излучения.
Мы договорились, что я сожгу его в струе плазмы.
‑ Вот и отлично! ‑ сказал он. ‑ Я по крайней мере смогу сам убедиться, что реактор заработал.
Мне казалось, что он провел целую вечность в этом реакторе. Я увидел его на экране кормового телевизора, когда он выбрался наружу через дюзу.
Он улыбнулся мне сквозь стекло скафандра и махнул рукой, показывая, что все в порядке. Тогда я нажал кнопку.
Когда Геолог и Доктор спросили меня, где Физик, я им сказал, что произошел несчастный случай. Я послал его проверить состояние фотонного ускорителя и нечаянно включил реактор. Я им не мог сказать правду. Они не должны были знать, в каком безнадежном положении мы находимся. Тогда они замолчали. Может быть, наедине они и говорили друг с другом, но я на протяжении нескольких лет не слышал от них ни слова. Тысячу земных лет я не слыхал человеческой речи. Потом я заметил, что они прикладываются к запасам спирта, хранившегося у Доктора. Когда я отобрал спирт, Доктор придумал этот дьявольский фикус с шариком. Что‑то в стиле индийских йогов. Они приводили себя в бесчувственное состояние, фиксируя взгляд на стеклянном шарике.
Космический психоз овладевал ими с каждым днем все сильней. Нужно было что‑то предпринять. Не мог же я дать им сойти с ума. Тогда я их обоих избил.
Теперь мне, по крайней мере, удается заставлять их регулярно делать зарядку и являться к столу".
‑...Может быть, перед возвращением на Землю вы попытаетесь избавиться от нас, как избавились от Физика; но по крайней мере хоть будете знать, что мы вас раскусили, Командир!
"...Один шанс из миллиона, но я обязан выйти на постоянную орбиту, хотя бы для того, чтобы попытаться спасти этих двоих".
‑ За свои действия, ‑ сказал Командир, ‑ я отвечу на Земле. А сейчас приказываю надеть противоперегрузочные костюмы и лечь. Торможение будет очень резким.
Главный диспетчер снял ленту с телетайпа и подошел к Конструктору.
‑ Последний пеленг "Метеора". "Комета" и "Метеор‑5" встретят его на орбите Юпитера.
‑ Когда их можно ожидать на Земле?
‑ Трудно сказать. По‑видимому, у них израсходовано все горючее. Их скорость около пятисот километров в секунду. Нашим кораблям придется ее гасить.
‑ Есть уже заключение Академии?
‑ Никто не может понять, как они прошли весь путь за пять земных лет.
Максимов считает, что "Метеор" попал в такие области пространства, где время течет в обратном направлении, но это ‑ только предположение...
СИРЕНЕВАЯ ПЛАНЕТА  ‑ Не вижу смысла продолжать раскопки. Собранный материал вполне достаточен для суждения о том, что здесь произошло. Даю вам пять суток на подготовку экспонатов к транспортировке. Старт грузовой ракеты и "Метеора"
назначаю через десять дней. Надеюсь, возражений нет?
‑ Я возражаю, ‑ сказал Доктор.
Командир досадливо нахмурился:
‑ Все те же сомнения?
‑ Да.
‑ Мне кажется, что мы уже достаточно спорили по этому поводу. В конце концов, история планеты не так уж необычайна. Длительная эволюция, закончившаяся появлением разумных существ, достигших высокой степени развития, внезапное вторжение космических завоевателей, поработивших хозяев планеты, период упадка культуры, гибель пришельцев, не сумевших до конца приспособиться к непривычным условиям существования, эпоха возрождения и, наконец, неизбежная старость планеты, вызвавшая переселение в другую часть Галактики. Что же вас смущает в этой, совершенно очевидной, цепи фактов?
‑ Меня смущает то, что все это не соответствует действительности.
Чем больше вы пытаетесь связать все факты воедино, тем очевиднее становится их несоответствие.
‑ Ну что ж! Готов выслушать ваши сомнения еще раз.
Несколько минут Доктор молчал, собираясь с мыслями.
‑ Хорошо. Начну по порядку. Во‑первых, к моменту предполагаемого вторжения пришельцев население планеты стояло на очень высоком уровне развития. Им было уже известно применение ядерной энергии, они располагали общественным производством и единым языком для всей планеты. Судя по всему, никаких внутренних раздоров на планете не существовало. Неужели вы думаете, что они смогли бы так просто покориться пришельцам? Вместе с тем, нигде мы не обнаружили никаких следов, неизбежных в таких случаях сражений.
Во‑вторых, если пришельцы могли совершать космические перелеты, то они неизбежно должны были принести на планету какие‑то элементы своей, специфической культуры. Однако эпоха порабощения характеризуется только деградацией культуры хозяев планеты. Ничего, кроме слепой жажды разрушения, распада моральных устоев общества и каннибализма, не несли с собой эти двуногие крысы.
В‑третьих, эпоха порабощения продолжалась несколько столетий. За это время на планете сменилось не менее двадцати поколений пришельцев.
Почему же именно последние поколения оказались неприспособленными к новым условиям существования?
И, наконец, почему все раскопки, относящиеся к этой эпохе, не обнаруживают никаких следов хозяев планеты? Попадаются только скелеты крыс.
Если допустить, что полчища пришельцев уничтожили людей, то спрашивается, откуда же они не только снова появились на планете, но и в сравнительно короткий срок сумели восстановить то, что было ими потеряно?
В рабочем зале станции наступило молчание.
В тишине было слышно только тяжелое дыхание Доктора и постукивание пальцев Командира о подлокотник кресла.
‑ Мне хотелось бы услышать ваше мнение, Геолог.
Геолог встал со стула и подошел к витрине с двумя хрустальными саркофагами. Они хранили в себе результат колоссального труда экспедиции.
Потребовалось свыше года раскопок, скрупулезного сопоставления тысячи находок и тщательного анализа возникающих гипотез, чтобы воссоздать облики бывших обитателей планеты.
В одном из саркофагов во весь рост стояло искусно вылепленное изображение юноши. Даже по земным понятиям он был очень красив, несмотря на лиловый цвет кожи и непропорционально большую голову. Это был, несомненно, продукт многовековой, высокоразвитой культуры.
Другой саркофаг хранил мерзкое существо, передвигавшееся на двух ногах, покрытое серой глянцевитой кожей. Жирное туловище, снабженное парой рук с длинными, как у обезьяны, пальцами, венчалось головой, очень похожей на крысиную. Что‑то было в облике крысо‑человека, вызывающее страх и омерзение.
‑ Я хотел бы знать ваше мнение.
Геолог невольно вздрогнул, настолько неожиданным был переход от занимавших его мыслей к действительности.
‑ Раньше, чем отвечать, я хочу задать вопрос Доктору.
‑ Пожалуйста.
‑ Какие есть основания считать, что крысо‑люди ‑ выходцы из космоса, а не коренные обитатели планеты?
‑ У них совершенно особая структура клеток. Они представляют собой как бы переходную ступень от углеводородных белковых структур к кремнийорганическим. Ничего похожего я не мог обнаружить в сохранившихся останках животного мира планеты. Таких жизненных форм на планете больше не существовало. Наконец, вы прекрасно знаете, что в раскопках, относящихся к периодам до начала эры упадка, крысо‑люди не попадаются.
Геолог еще раз взглянул на витрину и подошел к Командиру:
‑ Я согласен с Доктором. Ваша теория ничего не объясняет.
‑ Хорошо. Отлет на Землю откладывается на шесть месяцев. Прошу через два дня представить мне план дальнейших работ. С завтрашнего дня мы переходим на уменьшенный рацион.
Вездеход медленно пробирался сквозь сиреневые дюны пыли.
Миллионы лет назад здесь был город, погребенный теперь под многометровыми наслоениями микроскопических ракушек.
Отряд проворных землеройных машин заканчивал очистку большого здания, сложенного из розовых камней.
Вездеход обогнул угол здания и начал осторожный спуск в котлован, на дне которого высилось странное сооружение, отлитое из золотистого металла.
Огромный диск звездолета, устремленный в небо. Еще одна загадка.
Космические корабли хозяев планеты выглядели совершенно иначе. Все попытки найти на планете хотя бы следы металла, из которого отлит памятник, ни к чему не привели. Неужели это громадное сооружение дело рук крысо‑людей? И что может означать странный барельеф на пьедестале из чередующихся октаэдров и шаров?
Нигде в раскопках этот мотив больше не повторяется.
Размышления Доктора были прерваны скрежетом гусениц. Вездеход наклонился на бок. Доктор попытался открыть дверцу, но она оказалась прижатой к подножию памятника.
Ничего не оставалось другого, как выбираться наружу через верхний люк вездехода.
Оказалось, что правая гусеница целиком ушла в глубокий провал серого грунта. Полузасыпанные сиреневой пылью ступени подземного хода терялись во мраке подземелья...
‑ Не понимаю, что творится с Доктором, ‑ сказал Геолог, заколачивая гвоздями ящик с минералами, ‑ почему он нас избегает?
‑ Обычная история. Он чувствует себя виноватым в задержке отлета, но ничего не может сделать в доказательство своей правоты. Мы зря потратили сто двадцать дней. Теперь, по его милости, мы должны пожертвовать всеми добытыми экспонатами. Полет сейчас потребует значительно больше горючего, чем три месяца назад. Придется использовать для "Метеора" топливо грузовой ракеты.
Не могу простить себе, что так легко поддался вашим уговорам!
‑ Может быть, все‑таки поговорить с ним?
‑ Не стоит. Хочет жить один в своей лаборатории, пусть живет.
Скоро одумается. Кстати, вот он кажется идет с повинной.
Автоматические двери станции мягко раскрылись и вновь захлопнулись за спиной Доктора.
‑ Вы были правы, Командир, ‑ сказал он со смущенной улыбкой. ‑ Все было так, как вы предполагали. Именно вторжение из космоса.
‑ Очень рад, что для этого вам понадобилось сто двадцать дней, а не все шесть месяцев. Что же вас в конце концов убедило?
‑ Поедем к памятнику. Я вам все покажу...
‑ Вот здесь, ‑ сказал Доктор, открывая бронированные двери подземелья, некогда разыгралась одна из величайших битв во вселенной, битва за спасение древнейшей цивилизации космоса. А вот то, что удалось восстановить из истории этой битвы.
В небольшом стеклянном ящике прыгало маленькое мерзкое существо, покрытое глянцевитой кожей. Жирное туловище венчалось головой, очень похожей на крысиную. Это была уменьшенная копия экспоната, хранившегося в саркофаге, но передвигающаяся на четырех ногах. Сверкающие красные глазки со злобой глядели на вошедших.
‑ Где вы его раздобыли?
Голос Командира был непривычно хриплым.
‑ Привез с Земли. Еще недавно оно было обыкновенной морской свинкой, пока я не заразил его найденным здесь вирусом.
Доктор подошел к столу и показал на один из запаянных стеклянных сосудов:
‑ Вирус, имеющий форму октаэдра. Я его исследовал самым тщательным образом. Попав в организм, он меняет все: структуру клеток, внешний облик и, наконец, психику. Он заставляет организм перестраиваться по образу, зашифрованному в цепочке нуклеиновых кислот, хранящейся в этом октаэдре. Кто знает, из каких глубин космоса попала сюда эта мерзость?! Теперь нужно уничтожить содержимое колб заодно с этим зверьком.
‑ Вы считаете, что вся история деградации хозяев планеты была попросту эпидемическим заболеванием? ‑ спросил Геолог, не отрывая взгляда от ящика.
‑ Безусловно. Вероятно, не больше чем за два поколения окончательно сформировался тип крысо‑людей.
‑ Кто же тогда их вылечил?
‑ Те, кому воздвигнут памятник, неизвестные пришельцы из космоса.
Здесь, в подземелье, тайком от крысо‑людей, потерявших все человеческое, каждую минуту рискуя заразиться, они искали способ победы над эпидемией, и это им удалось. Может быть, изображения шаров на пьедестале памятника, чередующихся с октаэдрами, это символы разработанного ими антивируса. К сожалению, никаких следов этого антивируса обнаружить не удалось.
‑ Что же было дальше?
‑ Об этом можно только строить догадки. Может быть, было то, о чем говорил Командир. Неизбежная старость планеты вызвала переселение возрожденного человечества в другую часть Галактики.
‑ Я перед вами очень виноват, ‑ сказал Командир, подходя к Доктору. Надеюсь, что вы меня простите. А сейчас ‑ за работу. Через три дня ‑ старт на Землю.
Протянутая рука Командира повисла в воздухе.
‑ Старт будет через два месяца, как условлено, ‑ сказал Доктор, пряча руку за спину. ‑ Два месяца карантина, пока выяснится, что я не заразился этой штукой. А пока ко мне нельзя прикасаться.
НЕЕДЯКИ  По установившейся традиции мы собрались в этот день у старого Космонавта. Сорок лет тому назад мы подписали ему первую путевку в космос, и, несмотря на то что мы оставались на Земле, а он каждый раз улетал все дальше и дальше, тысячи общих интересов по работе связали нас дружбой, крепнувшей с каждым годом.
В этот день мы праздновали сорокалетие нашей первой победы. Как всегда, мы предавались воспоминаниям и обсуждали наши планы. Пожалуй, не стоит скрывать, что с каждым прошедшим годом воспоминаний становилось все больше, а планов... Впрочем, я несколько отвлекся от темы.
Мы только что закончили спор о парадоксах времени и находились еще в том возбужденном состоянии, в котором бывают спорщики, когда все аргументы уже исчерпаны и каждый остался при своем мнении.
‑ Я считаю, ‑ сказал Конструктор, ‑ что время, текущее в обратном направлении, так же выдумано математиками, как космонавтами миф о неедяках.
Степень достоверности примерно одинакова.
В глазах Космонавта блеснули знакомые мне насмешливые огоньки.
‑ Вы ошибаетесь, ‑ сказал он, наполняя наши бокалы, ‑ я сам видел неедяк, да и само название тоже придумано мною. Могу рассказать, как это произошло.
Это случилось тридцать лет назад, когда мы только начали осваивать Большой космос. Летали мы тогда на допотопных аннигиляционных двигателях, доставлявших нам уйму хлопот. Мы находились на расстоянии нескольких парсеков от Земли, когда выяснилось, что фотонный ускоритель нуждается в срочном ремонте. Корабль шел в поясе мощной радиации, и о том, чтобы выйти из кабины, снабженной надежной системой биологической защиты, нечего было и думать.
Выручить нас могла только посадка на планете, обладающей хоть какой‑нибудь атмосферой, способной ослабить жесткое излучение.
К счастью, такая возможность скоро представилась. Наш радиотелескоп обнаружил прямо по курсу небольшую систему, состоящую из центрального светила и двух планет. Можете представить себе нашу радость, когда приборы зафиксировали на одной из этих планет атмосферу, содержащую кислород.
Теперь уже нами руководило не только стремление поскорее исправить повреждение, но и азарт исследователей, хорошо знакомый всем, кто когда‑либо в космосе обнаруживал условия, пригодные для возникновения жизни.
Вы хорошо знаете наши старенькие корабли. Молодежь их сейчас считает просто смешными, но я о них вспоминаю с сожалением. Они не имели того комфорта, которыми обладают современные лайнеры, и команда на них была смехотворно малочисленной, но для разведки космоса они, по‑моему, были незаменимы. Они не нуждались в космических посадочных станциях и, что самое главное, легко конвертировались в ракетопланы, обладающие прекрасными маневренными качествами.
Наш экипаж состоял из Геолога, Доктора и меня, исполнявшего обязанности командира, штурмана и бортмеханика. Четвертым членом экипажа был мой старый космический товарищ ‑ спаниель Руслан.
Мы с трудом сдерживали охватившее нас нетерпение, когда на экране телевизора замелькали облака, скрывавшие поверхность таинственной планеты.
Кое‑что о ней мы уже знали. Ее масса била близка к земной, а период обращения вокруг центрального светила равен времени оборота вокруг собственной оси. Таким образом, она, наподобие Луны, всегда обращена к своему солнцу только одной стороной. Ее атмосфера состоит из 20% кислорода, 70% азота и 10% аргона. Такой состав атмосферы избавлял нас от необходимости работать в скафандрах.
Каждый из нас строил всевозможные предположения относительно вида и характера хозяев нашего будущего пристанища.
К сожалению, нас очень быстро постигло разочарование. Корабль три раза на небольшой высоте облетел планету, но ничего похожего на присутствие живых существ обнаружить не удалось. Освещенная сторона планеты представляла собой раскаленную пустыню, а противоположная ‑ сплошной ледник. Даже область вечных сумерек на их границе была лишена какой‑либо растительности.
Оставалось загадкой, каким же образом без растительности мог появиться в атмосфере кислород.
Во всяком случае, с мечтами о радушном приеме на этой планете приходилось распроститься.
Наконец, мы выбрали место для посадки в районе с наиболее умеренным климатом.
Повреждение ускорителя оказалось пустяковым, и мы рассчитывали, что через несколько дней, считая по земному календарю, сможем отправиться в дальнейший рейс.
Попутно с ремонтными работами мы продолжали изучение планеты.
Ее почва состояла из базальтов со значительными скоплениями окислов марганца. По видимому, наличие кислорода в атмосфере объяснялось процессами восстановления этих окислов.
Ни многочисленные пробы, взятые из атмосферы, ни анализы воды горячих и холодных источников, которыми была богата планета, ни исследование различных слоев почвы не обнаруживали ничего такого, что указывало бы на наличие хотя бы самых примитивных форм жизни. Планета была безнадежно мертва.
Уже все было готово к отлету, но внезапно произошло событие, совершенно изменившее наши планы.
Мы работали на стартовой площадке, когда услышали яростный лай Руслана Нужно сказать, что Руслан видал виды и вынудить его лаять могло только нечто совершенно необычное.
Впрочем, то, что мы увидели заставило и меня издать невольное восклицание.
По направлению к большому ручью, находящемуся примерно в пятидесяти метрах от нашего корабля, двигалась странная процессия.
Сначала мне показалось, что это пингвины. То же невозмутимое спокойствие, та же важная осанка, такая же ковыляющая походка. Однако это было первым впечатлением Шествовавшие мимо нас существа не были похожи ни на пингвинов, ни на что либо другое, известное человеку.
Представьте себе животных ростом с кенгуру, передвигавшихся на задних лапах По бокам туловища крохотные трехпалые отростки. Маленькая голова, снабженная двумя глазами и украшенная гребнем наподобие петушиного.
Одно носовое отверстие, внизу которого болтается тонкая, длинная трубка. Но самым удивительным было то, что эти существа обладали совершенно прозрачной кожей, через которую просвечивала ярко‑зеленая кровеносная система.
Увидев нас, процессия остановилась Руслан с громким лаем бегал вокруг незнакомцев, но лай, по‑видимому, не производил на них никакого впечатления.
Некоторое время они разглядывали нас большими голубыми глазами. Затем, как по команде, повернулись и направились к другому ручью, находящемуся поблизости. Очевидно, мы просто перестали их интересовать. Став на колени, они опустили свои трубки в воду и застыли неподвижно на добрые полчаса.
Все это совершенно противоречило нашим выводам о необитаемости планеты.
Ведь эти существа не могли быть ее единственными обитателями хотя бы потому, что нуждались, как все животные, в органической пище. Все живое, что мне когда‑либо приходилось видеть в космосе, жило в едином биологическом комплексе, обеспечивающем жизнедеятельность всех его составляющих. Вне такого симбиоза, в самом широком смысле этого слова, невозможны никакие формы жизни. Выходит, что весь этот комплекс мы попросту прозевали.
Не могу сказать, чтобы чти мысли, мелькавшие у меня, пока я наблюдал обитателей планеты, были очень приятными. Я был командиром экспедиции и отвечал не только за полет, но и за достоверность научных сведений, доставляемых на Землю. Сейчас об отлете нечего было и думать. Старт откладывался до тех пор, пока мы не разгадаем новую загадку.
Утолив жажду, таинственные существа уселись в кружок. То, чем они занимались, было очень похожим на соревнование ашугов, на котором я однажды присутствовал в Средней Азии. Поочередно каждый из них выходил на середину круга. После этого бесцветный гребень на его голове начинал вспыхивать разноцветными огнями. Остальные в полном безмолвии наблюдали за этой игрой красок. Трудно было удержаться от смеха, наблюдая, с какой важностью они все это проделывали.
Исчерпав, видимо, всю программу, они поднялись на ноги и гуськом отправились в обратный путь. Мы последовали за ними.
Я не буду утомлять вас описанием всех наших попыток составить себе ясное представление об этих существах.
Они жили на освещенной части планеты. Трудно сказать, как они проводили время. Они попросту ничего не делали. Около двухсот часов они лежали под жгучими лучами своего солнца, пока не приходило время отправляться на водопой. У ручья каждый раз повторялась та же сцена, которую мы наблюдали в первый раз.
Размножались они почкованием. После того как на спине у взрослого животного вырастал потомок, родительская особь умирала. Таким образом, общее количество их на планете всегда оставалось постоянным Они ничем не болели, и за все время нашего пребывания там мы ни разу не наблюдали случаев их преждевременной смерти.
При всем этом они обладали одной удивительной особенностью: они ничего не ели. Поэтому я их и прозвал неедяками.
Мы анатомировали несколько умерших неедяк и не обнаружили в их организме ничего похожего на органы пищеварения. За счет чего у них происходил обмен веществ, оставалось для нас загадкой. Не могли же они питаться одной водой.
Доктор провел исследование обмена на нескольких живых экземплярах.
Они с неудовольствием, но безропотно переносили взятие проб крови и позволяли надевать на себя маски при газовом анализе. Похоже было на то, что им просто лень сопротивляться.
Мы уже начинали терять терпение. Навигационные расчеты показывали, что дальнейшая отсрочка старта на Землю приведет к неблагоприятным условиям полета, связанным со значительным расходом горючего, которого у нас было в обрез, но никто из нас не хотел отказаться от надежды разгадать эту новую тайну жизни.
Наконец настал тот день, когда Доктору удалось свести воедино все добытые им сведения, и неедяки перестали быть для нас загадкой.
Оказалось, что неедяки не представляют собой единый организм. В их крови находятся бактерии, использующие свет, излучаемый центральным светилом, для расщепления углекислоты и синтеза питательных веществ из азота, углерода и водяного пара. Все необходимое для этого бактерии получают из организма неедяк. Процессы фотосинтеза облегчаются прозрачными кожными покровами неедяк. Размножение бактерий в организме этих удивительных существ происходит только в слабощелочной среде. Когда бактерий становится слишком много, железы внутренней секреции неедяк выделяют гормоны, повышающие кислотность крови, регулируя тем самым концентрацию питательных веществ в организме. Это был удивительный пример симбиоза, доселе неизвестный науке.
Должен сознаться, что открытие Доктора навело меня на ряд размышлений.
Ни одно живое существо в космосе не получило от природы так много, как неедяки. Они были избавлены от необходимости добывать себе пищу, забот о потомстве, они не знали, что такое борьба за существование и никогда не болели. Казалось, природой было сделано все, чтобы обеспечить необычайно высокое интеллектуальное развитие этих существ. И вместе с тем они немногим отличались от Руслана. У них не было никакого подобия общества, каждый из них жил сам по себе, не вступая в общение с себе подобными, если не считать бессмысленных забав с гребнями у ручья.
Откровенно говоря, я начал испытывать отвращение к этим баловням природы и без всякого сожаления покинул странную планету.
‑ И вы там больше никогда не бывали? ‑ спросил я.
‑ Я туда случайно попал через десять лет, и то, что я там увидел, поразило меня больше, чем открытие, сделанное Доктором. При втором посещении Неедии я обнаружил у неедяк зачатки общественных отношений и даже общественное производство.
‑ Что же их к этому вынудило? ‑ недоверчиво спросил Конструктор.
‑ Блохи.
Раздался звук разбиваемого стекла. Конструктор с сожалением смотрел на свои брюки, залитые вином.
‑ Мне очень неприятно, ‑ сказал он, поднимая с пола осколки ‑ Кажется, это был ваш любимый бокал из лунного хрусталя, но шутка была столь неожиданной.
‑ Я не собирался шутить, ‑ перебил его Космонавт, все было так, как я говорю. Мы были настолько уверены в отсутствии жизни на этой планете, что не приняли необходимых в таких случаях мер по санитарной обработке экипажа.
По‑видимому, несколько блох с Руслана переселились на неедяк и прекрасно там прижились. Я уже говорил о том, что у неедяк очень короткие передние конечности. Если бы они не чесали друг другу спины и не объединили свои усилия при ловле блох, то те бы их просто загрызли.
Не знаю, кому из неедяк первому удалось обнаружить, что толченая перекись марганца служит прекрасным средством от блох. Во всяком случае я видел там фабрику, производящую этот порошок. Им удалось даже изобрести нечто вроде примитивной мельницы для размола.
Некоторое время мы молчали. Потом Конструктор сказал:
‑ Ну, мне пора идти. Завтра утром старт двенадцатой внегалактической экспедиции. У меня пригласительный билет на торжественную часть. Вы ведь там тоже будете?
Мы вышли с ним вместе.
‑ Ох, уж мне эти космические истории! ‑ вздохнул он, садясь в лифт.
ВНУК  Они сидели в столовой, а я лежал в кабинете у дедушки на диване и слушал, о чем они говорят.
Дедушка рассказывал им всякие истории, и это было:очень интересно.
У меня замечательный дедушка, и все ребята немножко завидуют мне, что я его внук. Его все называют Старым Космонавтом. Он был первым из людей, кто побывал на Марсе, и первым открыл дорогу в Большой космос.
Сейчас дедушка уже очень старый и не может летать, но все молодые космонавты приходят с ним советоваться. Он главный консультант Комитета по астронавтике.
Я очень люблю смотреть на дедушкино лицо. Оно все покрыто шрамами и рубцами от ожогов. Он пережил массу приключений там, в космосе. Про него написана целая куча книг, и все они у нас есть.
Я страшно боюсь, что дедушка может вдруг умереть,‑ ведь он такой старый.
Мой папа тоже в космосе. Дедушка говорит, что он вернется, когда я уже буду совсем большим.
Папа не знает про то, что мама умерла, потому что тем, кто в космосе, нельзя сообщать печальные вести.
Теперь мы живем вдвоем с дедушкой. Он мне часто рассказывает про то, как он был молодым, и про космос. У него на столе стоит фотография членов экипажа "Метеор". Там они все совсем молодые: и дедушка, и Физик, и Геолог, и Доктор.
Дедушка очень любил Физика. Когда мы идем гулять, он всегда ведет меня к памятнику Физику, на котором написано:
ЛЮДИ ‑ ГЕРОЮ КОСМОСА  Геолога и Доктора дедушка тоже очень любил. Он говорит, что сначала они не понимали друг друга, а потом подружились на всю жизнь и много лет летали вместе. Сейчас уже их нет в живых.
Вообще из дедушкиных товарищей остались только Конструктор и Диспетчер.
Они часто приходят к нам в дом и говорят об очень интересных вещах.
Вот и тогда они сидели в столовой и дедушка рассказывал про то, как их ждали на Земле через тысячу лет, но "Метеор" попал в ловушку, где со Временем происходят странные вещи, и поэтому они прилетели назад гораздо раньше, когда их никто не ждал, а Конструктор с ним спорил и говорил, что таких вещей со Временем не бывает. Потом дедушка рассказывал им про неедяк, а я лежал в кабинете на диване и слушал, о чем они говорят.
А потом они ушли, и я заплакал оттого, что я еще такой маленький и ничего не могу.
Дедушка услышал, как я плачу, и пришел меня утешать. Он говорил, что скоро я вырасту большим и полечу в космос, что к этому времени построят такие корабли, которые будут переносить нас быстрее мысли в глубины Вселенной, и что я открою новые замечательные миры.
Он меня утешал, а я все плакал и плакал, потому что не мог ему сказать, что больше всего люблю нашу Землю и что очень хочу побыстрее вырасти, чтобы сделать на ней что‑нибудь замечательное.
Я буду врачом и сделаю так, что никто не будет умирать, пока он сам этого не захочет.
ПОД НОГАМИ ЗЕМЛЯ  Зa последний час полета Эрли Мюллер изрыгнул столько проклятий, что если б их вытянуть в цепочку, ее длина составила бы не меньше нескольких парсеков.
Впрочем, его легко было понять. Планетарное горючее на исходе, никаких сигналов, разрешающих посадку, а внизу ‑ сплошной лес.
Мне тоже было несладко, потому что земная ось оказалась ориентированной относительно Солнца совсем не так, как ей бы следовало, и все расчеты посадки, которые заблаговременно произвел анализатор, ни к черту не годились.
Арсену Циладзе повезло. Он сидел спиной к командиру за своим пультом и не видел взглядов, которые бросал на нас Мюллер.
‑ Сейчас, Эрли, ‑ сказал я. ‑ Протяни еще немного. Может быть, мне удастся уточнить угол по Полярной звезде.
‑ Хорошо, ‑ сказал Мюллер, ‑ протяну, только одолжи мне до завтра триста тонн горючего. ‑ Он привстал и рванул на себя рычаг пуска тормозного двигателя.
Я плохо помню, что было дальше, потому что совершенно не переношу вибрации при посадках.
Когда я снова начал соображать, наш "Поиск" уже покачивался на посадочных амортизаторах.
‑ Приехали, ‑ сказал Эрли. Сплошная стена огня бушевала вокруг ракеты.
Циладзе снял наушники и подошел к командиру.
‑ Зря ты так, Эрли. Все‑таки где‑то должны же быть космодромы.
‑ Ладно, ‑ сказал Мюллер, ‑ могло быть хуже, правда, Малыш?
Я не ответил, потому что у меня началась икота.
‑ Выпей воды, ‑ сказал Эрли.
‑ Пустяки, это нервное, ‑ сказал я.
Арсен включил наружное огнетушение. Фонтаны желтой пены вырвались из бортовых сопел, сбивая пламя с горящих веток.
‑ Как самочувствие, Малыш? ‑ спросил Эрли. Я снова икнул несколько раз подряд.
‑ Перестань икать, ‑ сказал он, ‑ на всю жизнь все равно не наикаешься.
‑ Что теперь? ‑ спросил Арсен.
‑ Газ. Пять часов. Выдержишь, Толик?
‑ Попробую, ‑ сказал я.
‑ Лучше подождем. ‑ Мне показалось, что Эрли даже обрадовался предоставившейся возможности оттянуть дезинфекцию. ‑ Ты пока приляг, а мы с Арсеном побреемся.
Арсен засопел. Предложить Циладзе сбрить бороду ‑ все равно, что просить павлина продать хвост.
Эрли достал из ящика пульта принадлежности для бритья и кучу всевозможных флаконов. Он всегда с большой торжественностью обставлял эту процедуру.
Я подумал, что командир нарочно откладывает момент выхода из ракеты, чтобы дать нам возможность подумать о главном. В полете нам было не до этого.
‑ Нам торопиться некуда, ‑ сказал он, разглядывая в зеркальце свой подбородок, ‑ нас сорок четыре столетия ждали, подождут еще.
‑ Ждали! ‑ сказал Циладзе. ‑ Как бы не так. Нужны мы тут, как кошке насморк.
"Ага, началось", ‑ подумал я.
‑ А ты как считаешь, Малыш?
‑ Нужны, ‑ сказал я, ‑ От таких экспонатов не откажется ни одна цивилизация. Сразу ‑ в музей. "А вот, дети, первобытные люди, населявшие нашу планету в двадцать первом веке, а вот примитивные орудия, которыми они пользовались: космический корабль с аннигиляционными двигателями и планетарный робот‑разведчик".
‑ Так, так. Малыш. Ты про бороду еще скажи.
‑ Скажу. "Обратите внимание на слабо развитые височные доли одного из них и вспомните, что я вам рассказывала про эволюцию Хомо Сапиенс".
"‑ Глупости! ‑ сказал Эрли. ‑ Человек не меняется с незапамятных времен, и наши потомки в шестьдесят пятом столетии...
‑ Человек не меняется, ‑ перебил Арсен, ‑ а человечество, в целом, очень меняется, и техника идет вперед. Страшно представить, что они там понавыдумывали за сорок четыре столетия.
‑ Ладно, ‑ сказал Мюллер, ‑ разберемся и в технике. Давай‑ка лучше газ.
Я лежал на койке, повернувшись лицом к переборке. У меня было очень скверно на душе. Я знал, что так и должно быть. В конце концов, мы на это шли. Просто раньше у нас не было времени думать о всяких таких вещах.
Не будешь же размышлять о судьбах человечества, когда нужно, спасая свою жизнь, бить лазерами гигантских пауков или взрывать плантации кровососущих кактусов. В анабиозной ванне тоже не думают.
Я повернулся на другой бок.
‑ Не спишь, Малыш?
Эрли лежал на спине. По выражению его лица я понял, что он думает о том же.
‑ Не спится. Скажи, Эрли, а мы, в самом деле, не покажемся им чем‑то вроде питекантропов?
‑ Не думаю. Малыш. Сорок четыре столетия, конечно, очень большой срок, но мы ведь тоже представители эры очень высокой цивилизации. Ты забываешь о преемственности культур. Не казался же Аристотель нашим современникам дикарем.
Я невольно подумал, какой бы вид имел Аристотель, попади он на наш "Поиск".
‑ Ладно, ‑ сказал я, ‑ посмотрим.
‑ Посмотрим, ‑ сказал Эрли.
Вероятно, я уснул, потому что, когда открыл глаза, Эрли возился с пробами воздуха, взятыми из атмосферы, а Арсен копался во внутренностях ПЛАРа.
‑ Сними с него вооружение, ‑ сказал Эрли, ‑ тут ему воевать не с кем.
‑ Нужно надеяться, ‑ ответил Арсен. Мюллер засосал еще порцию воздуха.
‑ Сейчас, мальчики, ‑ сказал он, устанавливая колбу аппарат. ‑ Еще одна биологическая проба, и можно на волю.
Я первый раз в жизни видел, как у Эрли тряслись руки.
Наверное, я выглядел не лучше.
Циладзе снял с ПЛАРа излучатель антипротонов и положил на пол рядом с пулеметом. Лишенный средств поражения, наш Планетарный Разведчик приобрел очень добродушный вид.
‑ Робот идет первым, ‑ сказал Мюллер, открывая люк. Перед самым выходом я посмотрел на шкалу электронного календаря земного времени. Было двенадцатое января 6416 года.
Мы здорово напакостили при посадке. Со всех сторон ракету окружали обгоревшие деревья, покрытые засохшей пеной.
Было очень жарко.
Арсен приложил ладонь к глазам и сквозь сжатые пальцы поглядел на Солнце. Для этого ему пришлось упереть бороду прямо в небо.
‑ Скажи, Эрли, куда ты сел? ‑ спросил он.
‑ Кажется, на Землю, ‑ невозмутимо ответил Эрли.
‑ Я понимаю, что не на Луну. Меня интересует широта, на которой мы приземлились.
Эрли пожал плечами.
‑ Спроси у Малыша. Он изумительно рассчитывает посадки.
Я безропотно проглотил то, что мне причиталось.
‑ Где‑то между тридцать пятой и тридцать восьмой параллелями, ‑ сказал я.
Эрли усмехнулся, и я злорадно подумал, что пора брать реванш.
‑ Если бы Эрли не торопился так с посадкой, ‑ сказал я небрежным тоном, ‑ то он мог бы получить точные данные относительно нового положения земной оси. Сейчас я могу только сказать, что она очень мало отличается от перпендикуляра к плоскости эклиптики.
Арсен свистнул.
‑ Так, понятно, ‑ сказал Эрли. ‑ Вечное лето. Прости меня, Малыш, это была глупая шутка. Ты действительно великолепный навигатор.
Не знаю, насколько это было серьезно сказано, но я даже взмок, потому что похвала Эрли для меня важнее всего на свете. Вообще, Эрли такой человек, за которым я бы, не раздумывая, полез в любое пекло. Арсен тоже хороший товарищ и очень смелый, но Эрли мне нравится больше.
Циладзе растерянно оглянулся вокруг и неожиданно произнес патетическим тоном:
‑ Люди, которые были способны это совершить...
‑ Знали, что они делают, ‑ оборвал его Мюллер. Эрли терпеть не может, когда кто‑нибудь распускает сопли.
‑ Интересно все‑таки, где эти самые люди, ‑ сказал я.
Пожарище кончилось, и мы шли по зеленой траве в густом лесу. Не знаю, дышал ли я когда‑нибудь таким восхитительным воздухом.
Внезапно ПЛАР остановился и поднял руку. Впереди была поляна.
Честное слово, я чуть было не разревелся, когда увидел этих парней и девушек в шортах и пестрых рубашках. Ведь когда я улетал с Земли, мне было всего двенадцать лет, и все эти годы я ни разу не видел своих сверстников.
Эрли приветственно помахал им рукой. Они заулыбались и тоже помахали нам руками, но мне показалось, что они чем‑то озабочены.
Мы сделали несколько шагов вперед, и на их лицах появилось выражение испуга.
"Странная церемония встречи", подумал я.
‑ Мы экипаж космического корабля "Поиск", ‑ крикнул Эрли. ‑ Вылетели с Земли седьмого марта две тысячи сорок третьего года. Приземлились сегодня ночью в два часа десять минут, неподалеку отсюда.
Улыбки землян стали еще шире, а расстояние между нами несколько увеличилось.
Не знаю, сколько бы времени мы провели, обмениваясь улыбками, если бы из леса не появился толстый розовощекий человек верхом на исполинском муравье.
ПЛАР сделал стойку. У него были свои счеты с насекомыми.
Муравей тоже присел и угрожающе зашевелил жвалами.
‑ Уберите робота! ‑ крикнул розовощекий.
‑ Он не вооружен, ‑ ответил Арсен. ‑ Отведите подальше своего муравья!
‑ Дело не в муравье, просто я боюсь роботов.
‑ ПЛАР, в кабину! ‑ сказал Эрли.
Кажется, впервые ПЛАР так неохотно выполнял распоряжение.
Розовощекий подождал, пока он скрылся из вида, слез с муравья и направился к нам.
Мы вытянулись в струнку. Наконец, настал долгожданный торжественный момент встречи.
Рапорт Эрли был просто великолепен!
Розовощекий выслушал его, держа руки по швам и переминаясь с ноги на ногу. У него было такое выражение лица, как будто он мучительно пытался что‑то вспомнить.
‑ Приветствую вас, покорителей звездных пространств... ‑ неуверенно начал он, ‑ гордых... э... скоколов космоса.
Я не совсем понимал, кто такие "скоколы", вероятно, он имел в виду соколов. Розовощекий еще несколько секунд беззвучно шевелил губами, но потом, по‑видимому, решив, что официальная часть окончена, обнял нас всех по очереди.
‑ Трудно передать, ребята, до чего я рад, что вы прилетели!
Давайте знакомиться, Флавий, историк.
Право, это было лучше всяких речей!
С уходом ПЛАРа недоверие к нам исчезло. Нас окружали доброжелательные, веселые люди.
‑ Ночью мы вам передавали по всем каналам телепатической связи указания по посадке, ‑ сказала высокая длинноногая девушка, ‑ очевидно, обшивка вашего корабля полностью экранирует телепатическое излучение.
Арсен бросил многозначительный взгляд на Эрли.
‑ Конечно... ‑ сказал он, ‑ экранирует... полностью.
‑ С чего мы начнем? ‑ спросил Флавий. ‑ Может быть, вы хотите отдохнуть?
‑ Нет, спасибо, ‑ ответил Эрли. ‑ Давайте, прежде всего, решим, куда передать материалы экспедиции. Вероятно, есть какой‑нибудь институт изучения космоса?
Лицо Флавия выражало полную растерянность.
‑ Материалы?‑ переспросил он, обводя взглядом своих соотечественников. ‑ Кто‑нибудь тут есть из космологов?
После небольшого замешательства вперед вышел парнишка лет пятнадцати с носом, усеянным веснушками.
‑ "Поиск"? ‑ спросил он, густо покраснев. ‑ Экспедиция на третью планету Тау Кита. Масса равна три четверти земной, расстояние до центрального светила в перигее триста миллионов километров, период обращения вокруг светила три с половиной земных года, сутки равны двум земным, фауна представлена главным образом насекомыми, флора...
Он еще минут десять бомбардировал нас всевозможными сведениями, а я смотрел на лицо Эрли и думал, как трудно ему сейчас сохранять это спокойное, внимательное выражение.
‑ ...Вторая экспедиция к Тау Кита, ‑ продолжал скороговоркой парнишка, ‑ стартовала с Земли на тысячу лет позже "Поиска" и вернулась на тысячу лет раньше. Они летели на более совершенных двигателях. Второй экспедицией был доставлен на Землю вымпел, оставленный на планете экипажем "Поиска".
Бедняга Эрли! Он отдал "Поиску" все, чем только может пожертвовать житель Земли.
‑ Понятно, ‑ сказал он. ‑ У вас сохранились отчеты этой экспедиции?
Парнишка пожал плечами:
‑ Они у меня в наследственной памяти, я ведь из рода космологов.
Арсен хотел что‑то сказать, но передумал и только крякнул, как утка.
‑ А сейчас, ‑ спросил Эрли, ‑ на каких кораблях вы летаете?
По правде сказать, я не понимал, что было смешного в этом вопросе, но юный космолог заржал самым неприличным образом. Можно было подумать, что его спросили, летает ли он на помеле.
‑ Нет, ‑ сказал он, наконец справившись с душившими его спазмами, ‑ мы не можем тратить столько энергии. Изучение космоса ведется при помощи корлойдов. Кроме того, всеобщая теория эволюции материи дает возможность создавать аннюлятивные прогнозы для любого участка метагалактики.
Я взглянул на Эрли. "Не унывай. Малыш, не так все страшно", ‑ казалось, говорил его взгляд.
‑ Корлойды, ‑ задумчиво сказал Циладзе, ‑ эти... наверное...
‑ Пойдемте, я вам покажу, ‑ облегченно вздохнул парнишка.
Мы прошли не более ста шагов и увидели большой прозрачный шар, наполненный опалесцирующей розовой жидкостью, в которой плавал серый комок около двух метров в поперечнике, снабженный множеством отростков.
‑ Корлойд ‑ это искусственный мозг, воспринимающий радиочастоты.
Он перерабатывает всю информацию, поступающую из космоса, и выдает ее в общие каналы телепатической сети. Всего на земном шаре около двух тысяч корлойдов.
Мы их используем также, как средство глобальной телепатической связи.
‑ Хватит, ‑ сказал Флавий, ‑ наши гости уже, наверное, умирают от голода. Пойдемте обедать, только... ‑ он критически оглядел нас с ног до головы, ‑ одеты вы не по климату.
Действительно, мы обливались потом в комбинезонах из плотной ткани.
Вообще, по сравнению с сопровождавшей нас яркой толпой мы выглядели унылыми серыми кикиморами.
Флавий повел нас к каким‑то низким зданиям, расположенным вдали среди редких деревьев.
К нам подошла маленькая черноглазая женщина.
‑ Как твоя новая рука, Жоана? ‑ спросил Флавий.
Жоана, кокетливо улыбнувшись, протянула нам обе руки. Правая была намного меньше левой.
‑ Растет. Скоро смогу снова играть на арфе.
Арсен что‑то пробурчал сквозь зубы. Я только расслышал слово, похожее на "саламандры".
Не могу сказать, что на меня произвели потрясающее впечатление их фабрики. Это были мрачные, низкие сараи с прямоугольными чанами, врытыми в землю. В этих чанах что‑то гадко шипело и пузырилось.
Флавий пошарил багром в чане и вытащил пачку шортов. Затем, он произвел ту же манипуляцию в соседнем чане. На этот раз улов состоял из рубашек самых разнообразных расцветок. Из третьего чана были извлечены сандалии.
‑ Переодевайтесь,‑ сказал он.
Нужно было видеть умоляющий взгляд, который бросил на него Циладзе, чтобы понять, как трудно раздеваться человеку двадцать первого столетия, к тому же обладателю изрядного брюшка, под пристальными взглядами толпы, наполовину состоящей из женщин. Однако у каждой эпохи свои представления о приличиях, и Арсену пришлось сгибаясь в три погибели, пройти весь путь до Голгофы.
Мы с Эрли более мужественно несли свой крест, хотя, честно говоря, я бы предпочел этому испытанию схватку с пауками. Кроме того, одежда не вполне еще просохла.
‑ Странный способ консервировать предметы туалета, ‑ сказал Арсен, приглаживая бороду. Он очень импозантно выглядел в новом облачении. На нем была рубашка восхитительно желтого цвета. Из чувства протеста я себе выбрал красную, хотя мне очень хотелось такую же.
‑ Они не консервируются, ‑ сказал Флавий. ‑ Производство одежды из углекислоты и паров атмосферы. Бактериально‑нуклеотидный синтез.
Я не совсем понял, что это значит.
В следующем сарае мы видели, как несколько муравьев вытаскивали из чана какие‑то розовые плиты и складывали их на полу.
Но все это было ерундой по сравнению с тем, что нас ожидало в третьем сарае. Я не могу пожаловаться на космический рацион, но у меня до сих пор текут слюни при воспоминании об этих ароматах. Никогда не мог подумать, что пища может так восхитительно пахнуть.
‑ Это тоже синтетика? ‑ спросил Арсен. Такое выражение глаз я видел только у голодных пауков на Спайре.
‑ Тоже, ‑ сказал Флавий. ‑ Сейчас вы сможете все попробовать.
Мы шли мимо маленьких розовых коттеджей, расположенных на большом расстоянии друг от друга в лесу. По пути нам часто попадались огромные муравьи, тащившие плиты, которые мы видели в одном из сараев. На свежевырубленной полянке несколько муравьев складывали из этих плит домик.
‑ Это что, специально выведенный тип? ‑ спросил Арсен.
Флавий утвердительно кивнул головой.
‑ Как вы их дрессируете?
‑ Изменение генетического кода.
‑ Я не вижу у вас никаких машин, ‑ сказал Эрли.
‑ А какие машины вы хотели бы видеть?
‑ Ну, хотя бы транспортные средства. Не можете же вы на муравьях путешествовать по всему земному шару.
‑ Зачем путешествовать? ‑ Кажется, Флавий не понял вопроса.
‑ Мало ли зачем? Захотелось человеку переменить место жительства.
Историк задумался.
‑ Вряд ли такая необходимость может возникнуть, ‑ неуверенно сказал он. ‑ Условия во всех зонах обитания абсолютно идентичны.
‑ Допустим, ‑ настаивал Эрли, ‑ но как же люди собираются на научные конгрессы, съезды?
Кто‑то сзади прыснул со смеха.
‑ Съезды? ‑ переспросил Флавий. ‑ Зачем съезды, когда есть система глобальной телепатической связи?
‑ Понятно, Эрли, ‑ раздраженно произнес Арсен. ‑ Нет у них никаких транспортных средств. Нет, я все тут, нечего и спрашивать.
‑ Есть такие средства, ‑ сказал идущий рядом мужчина. ‑ Есть биотрангулярное перемещение, но им почти никто не пользуется. Слишком большие затраты энергии. Кроме того, оно плохо действует на нервную систему.
Убей меня бог, если я понимал, что это за перемещение.
‑ Ладно, ‑ сказал Флавий, ‑ еще успеем об этом поговорить. Вот мой дом.
Он как‑то странно застрекотал, и, выбежавшие на его зов муравьи, немедленно начали стаскивать откуда‑то на полянку розовые столы.
Честное слово, мне никогда не приходилось участвовать в таком удивительном пиршестве. Представьте себе вереницу с голов под деревьями, озаряемых причудливым светом фосфоресцирующей жидкости в бокалах, странные блюда с незабываемым вкусом, которые нам тащили муравьи на огромных подносах, и веселые, оживленные лица людей, отдаленных от нашей эпохи на сорок четыре столетия.
‑ За здоровье космонавтов! ‑ сказал Флавий, поднимая стакан с темным напитком, похожим на пиво.
Арсен поднялся и произнес длинный, витиеватый тост.
Сидевшая рядом с ним белокурая красотка не отводила восхищенного взгляда от его бороды. По‑видимому, это украшение не было знакомо нашим потомкам.
‑ Эле нравится космонавт, ‑ сказал Флавий.
Может быть, и не всякая наша современница смутилась бы от такого замечания, но то, что произошло, по‑моему, выходило за пределы скромности в понятиях двадцать первого столетия. Девушка нежно погладила Арсена по щеке и с самым невинным видом сказала:
‑ Хочу от него ребенка, чтобы родился вот с такой штукой.
Трудно передать, какой восторг это вызвало у присутствующих.
Циладзе сидел красный, как рак, а я думал, насколько мы старше этих людей, из которых каждый был моложе правнуков ваших правнуков.
Впрочем, это я перехватил, потому что у меня лично никаких правнуков быть не могло.
Моя соседка с завистью поглядывала на даму Арсена и несколько раз с сожалением скользнула взглядом по моим щекам, покрытым светлым пушком.
‑ Когда вы стартовали? ‑ спросил Флавий после того, как восторги немного поутихли.
‑ Седьмого марта две тысячи сорок третьего года, ‑ ответил Эрли.
Флавий что‑то прикидывал в уме.
‑ Так, ‑ сказал он, ‑ значит, через пять лет после великой битвы людей с роботами?
От неожиданности я икнул. Это у меня всегда бывает в результате сильных потрясений.
Арсен застыл с разинутым ртом. Только Эрли сохранял каменное спокойствие.
‑ Тридцатые и сороковые годы двадцать первого столетия, ‑ мечтательно продолжал Флавий, ‑ какая трудная и романтическая эпоха! Войны с космическими пришельцами, бунт рожденных в колбе, охоты на динозавров.
‑ Вы охотились на динозавров? ‑ задыхающимся шепотом спросила Арсена его соседка. ‑ Расскажите, какие они!
На лице Арсена можно было прочесть борьбу между извечным стремлением человека к правде и чарами голубых глаз.
‑ Динозавры, ‑ сказал он после недолгого колебания, ‑ это... в общем...
они... на задних лапах... пиф‑паф!
На этом, очевидно, сведения Циладзе о доисторических животных исчерпывались. В двухметровых пауках, способных за несколько минут выпить всю кровь у слона, он разбирался лучше.
‑ Скажите, ‑ осторожно спросил Эрли, ‑ откуда у вас такие... такие подробные сведения о двадцать первом столетии?
Флавий просиял.
‑ В моем распоряжении, ‑ самодовольно сказал он, ‑ богатейшая коллекция манускриптов о двадцать первом веке, найденная муравьями при раскопках древнего города.
‑ Очень интересно! ‑ сказал Эрли.
‑ Еще по стаканчику мускоры? ‑ предложил Флавий.
‑ Ну да, ‑ сказал Арсен, когда мы остались одни в отведенном нам домике,чудеса техники! Живут в лесу, ходят в коротких штанишках, ездят на муравьях и, кажется, даже огнем не пользуются.
‑ Биологическая эра, ‑ задумчиво произнес Эрли, ‑ кто бы мог предполагать? А зачем им вся наша техника? Человек создал машины для того, чтобы компенсировать свою неприспособленность к природе, а они не только переделали природу, но и самого человека, и, кажется, переделали неплохо. А техника у них своя, пожалуй, получше нашей.
‑ Но откуда эти странные представления о прошлом? ‑ спросил я.
Эрли развел руками.
‑ Не знаю. Пойди‑ка, Малыш, посмотри эти манускрипты.
Флавий был вне себя от гордости.
‑ Заходите, заходите, ‑ сказал он, поднимаясь мне навстречу, ‑ вот две полки, они полностью в вашем распоряжении. Признаться, я надеюсь, что вы поможете мне кое в чем разобраться. К сожалению, время не щадит даже бессмертные творения человеческого гения. Многие листы совсем истлели.
Кроме того, эта странная система записи слов малодоступна даже при расшифровке ее корлойдами. Многое, очень многое из того, что относится к вашей эпохе, остается для нас загадкой. Ведь знания передаются по наследству начиная с тридцать пятого столетия, и ранняя история человечества очень мало изучена.
Да... Флавий действительно был историком. Только ученый, одержимый страстью исследователя, мог окрестить "манускриптами" эти разрозненные, полусгнившие листки. Впрочем, кусочки древних египетских папирусов, над которыми ломали себе голову мои современники, вероятно, выглядели не лучше.
На большинстве листков типографская краска совсем выцвела, и мне стоило большого труда по обрывкам фраз хотя бы приблизительно восстановить их смысл. Если бы не несколько уцелевших иллюстраций, я бы вообще не мог понять, о чем идет речь. Очевидно, их корлойды обладали значительно большими возможностями, чем человеческий мозг.
Я провел в библиотеке больше двух часов. Когда я вернулся, Эрли и Арсен были уже в постелях.
‑ Ну как. Малыш? ‑ спросил Эрли.
‑ Действительно, литература о двадцать первом веке, ‑ ответил я, снимая рубашку. ‑ Насколько мне удалось установить, все это обрывки научно‑фантастических произведений, написанных, в основном, во второй половине двадцатого столетия.
Это было очень забавно, но никто из нас не смеялся, потому что, во‑первых, их представления о прошлом были не более фантастичными, чем наши о будущем, а во‑вторых, у нас под ногами вновь была долгожданная, любимая Земля, и, право, нам нравились люди, которые ее населяют.
Засыпая, я думал о том, сколько еще неожиданностей ожидает нас в этом чудесном, немного странном мире, переживающем вторую молодость.
ЛЕНТЯЙ  У антропоида было фасеточное, панорамное зрение. Рустан Ишимбаев видел сквозь веки, прикрытые дисками обратной связи, уходящую вдаль галерею и две стены с розовыми пористыми наростами.
Высота галереи то увеличивалась, то уменьшалась, и нужно было все время регулировать длину ног антропоида, чтобы его руки, вооруженные фрезами, находясь на уровне плеч, срезали примерно полметра породы на своде.
Тучи голубой пыли окутывали голову антропоида, и Рустану казалось, что эта пыль забирается в его, Рустана, легкие, покрывает глазные яблоки, щекочет ноздри.
Он втянул носом воздух и неожиданно чихнул. Луч прожектора, укрепленного на голове антропоида, метнулся кверху и пошел вниз.
"Обезьяна чертова!" ‑ подумал Рустан.
Он снял с глаз диски, перевел рычажок пульта на программное управление, включил экран и отвел кверху колпак. Стало легче. Теперь он видел галерею в обычной перспективе.
От кабины пульта до антропоида было около пятидесяти метров.
Рустан взглянул на часы. До конца вахты оставалось два часа, а норма выполнена меньше чем на десять процентов. Двадцать пять кубометров породы ради нескольких голубых крупинок!
Он откинулся на спинку кресла и повернул верньер увеличения. Два сортировщика проворно откатывали бульдозерами кучи пыли из‑под ног антропоида, проталкивали ее через грохоты и рассыпали ровным слоем по полу.
Рустан сфокусировал экран на ящики, расположенные неподалеку от пульта.
Один из них до половины был заполнен костями ‑ побочный продукт, добыча биологов, второй ‑ пуст.
Сплюнув, Рустан витиевато выругался. Вот так всегда! Другим попадаются участки, где за день можно взять по двести, триста граммов, а у него одна пустая порода да эти дурацкие кости не то птиц, не то кошек.
Он снова перевел экран на антропоида. Клубы пыли больше не скрывали прозрачный шар, наполненный густой мутной жидкостью. Размеренно шагая вперед, антропоид резал фрезами пустоту.
Рустан поспешно натянул на голову колпак и повел рычажок на телеуправление.
"Стой!"
Шар вспыхнул ярким светом и погас. Антропоид остановился.
Рустан вздохнул и укрепил на глазах диски...
Теперь галерея описывала полукруг, и ему все время приходилось держать поле зрения антропоида точно посередине прохода. Несколько раз он терял направление, и фрезы врезались в толщу стены. Тогда перед глазами Рустана все начинало дрожать. Корпус антропоида вибрировал от перегрузки.
Руслану не раз приходилось слышать о сильфии, но видел он ее впервые.
Она выскочила из бокового прохода со скоростью экспресса. Метровое золотистое яйцо на шести волосатых ногах‑тумбах. Еще мгновение, и перед его глазами мелькнула оскаленная пасть на длинной змееподобной шее.
Рустан метнулся назад в кресло. Непростительная оплошность для водителя антропоидов. Он эго сразу понял, почувствовав сокрушительный удар в затылок, переданный по каналу телекинетической связи: повторив его движение, антропоид стукнулся головой о стену.
Вместо четкого изображения перед глазами Рустана двигались размытые серые контуры. Он снял диски и включил экран. Слава богу, с его глазами ничего не случилось, но антропоид, по‑видимому, потерял ориентировку.
Он бесцельно вертелся на месте, махая руками. Сильфия исчезла.
Сортировщики кружили возле ног антропоида. Не получая от него команд, они ничего не могли делать.
Рустан перевел ручку телекинетической связи на максимальное усиление.
"Стой!"
Серая фигура на экране продолжала кружиться.
"Стой, тебе говорят!"
Антропоид остановился, вытянув руки по швам. Сортировщики тоже прекратили свой бег.
"Выключи фрезы!"
Экран не давал возможности определить, выполнено ли это распоряжение.
"Иди сюда!"
Антропоид повернулся лицом к экрану и, наваливаясь на стены, пошел к кабине.
"Стоп! Повернись!"
Так и есть! На затылке большая вмятина. Под придавленной оболочкой в жидкости клубятся искры.
Рустан вздохнул и снял трубку телефона:
‑ Алло, ремонтная?! Говорит седьмой участок. Пришлите монтера.
‑ Что у вас, седьмой? ‑ спросил недовольный женский голос.
‑ Барахлит антропоид.
‑ Выражайтесь точнее. Что с ним?
‑ Повреждена голова. Нарушена ориентировка, нет обратной связи на видеодисках.
‑ Так... Надеюсь, все?
‑ А вам что, мало?
‑ Послушайте, седьмой, я вам не подружка, чтобы шуточки шутить!
Как это вас угораздило?
‑ Да так... ‑ Рустан замялся. ‑ Кусок породы.
‑ Зазевались?
‑ Послушай, девочка, ‑ голос Ишимбаева прерывался от злости, ‑ разве тебе мама не говорила, что совать нос в чужие дела неприлично? Твое дело принять заказ, а причины будут выяснять взрослые дяди, те, кто поумнее.
Бац! Ту‑ту‑ту.
‑ Дура! ‑ он вытер пот со лба. ‑ Что же теперь делать? Нужно в диспетчерскую...
Рустан снова набрал номер.
‑ Слушает дежурный диспетчер.
‑ Говорит Ишимбаев с седьмого участка.
‑ А, Ишимбаев, как у вас дела? Задание выполните?
‑ Не знаю. У меня антропоид вышел из строя.
‑ Монтера вызвали?
‑ Да нет. Звонил в ремонтную. Там сидит какая‑то... грубит, вешает трубку.
‑ Подождите у телефона.
Рустан услышал щелчок переключателя, положил трубку на пульт и закрыл глаза.
"Господи! ‑ подумал он. Схлопотал себе работенку, болван!"
Из трубки до него доносились обрывки фраз:
‑ ...все равно я никому не позволю...
‑ ...вы не на танцульке. Вернетесь на Землю, капризничайте как хотите, а тут график...
‑ ...пусть не хамит!
‑ ...Даю вам два часа срока...
‑ ...такое повреждение...
‑ ...возьмите в главной кладовой.
‑ ...нельзя в зоне...
‑ ...Делайте в мастерской... Да, это приказ... Алло, Ишимбаев!
Рустан открыл глаза и взял трубку.
‑ Я Ишимбаев.
‑ Ваш антропоид ходит?
‑ Ходит... Плохо ходит.
‑ Гоните его в ремонтную.
‑ У меня нет обратной связи.
‑ Ничего, дойдет. У вас карта выработки есть?
‑ Есть.
‑ Вот гоните его по главной штольне до круговой галереи, а там его возьмет на себя ремонтная. На какой волне вы работаете?
‑ Пси тридцать шесть.
‑ Хорошо, я им сообщу: пси тридцать шесть. Сколько кубометров вы сегодня дали?
‑ Примерно двадцать пять.
Диспетчер свистнул.
‑ Что же это вы?!
Рустан покраснел.
‑ Да вот... все время барахлил антропоид.
‑ Так... а какая добыча?
"Пошел бы ты..." ‑ подумал Ишимбаев. Ему совсем не нравился этот разговор. Похоже, вдобавок ко всему сегодня еще придется писать объяснительную.
‑ Не знаю, ‑ соврал он, ‑ еще не успел проверить... Кажется, очень мало... почти ничего.
‑ Послушайте, Ишимбаев, ‑ в голосе диспетчера появились нотки, заставившие Рустана сжать изо всех сил трубку, ‑ ваш участок портит нам все показатели...
‑ Ладно, ‑ перебил Рустан, ‑ я все это уже слышал. Лучше обеспечьте ремонт. Не могу же я голыми руками. Вот придет антропоид, нажму, отработаю.
‑ Черт знает что! Рустан сам не понимал, как у него вырвалась эта фраза.
Меньше всего ему хотелось сегодня возвращаться на вахту. Однако отступать было поздно.
‑ Хорошо, Ишимбаев, ‑ голос в трубке потеплел, ‑ через два часа ваш антропоид будет готов, я уже распорядился. Надеюсь, сегодня вы дадите триста кубометров, договорились?
‑ Ладно. ‑ Ишимбаев положил трубку.
"Подними правую руку!"
Изображение на экране оставалось неподвижным.
Ишимбаев переключил контур излучателя.
"Подними правую руку!"
Команда была выполнена, но поднятая рука болталась, как тряпка на ветру.
"Опусти! Два шага вперед!"
Антропоид пошатнулся и сделал два неуверенных шага.
Телекинетический излучатель работал с недопустимой перегрузкой. Внутри колпака было жарко, как в печке. Рустан отвел его вверх и положил на колени схему штолен.
Ага! Вот она, главная галерея. Ну и лабиринтик! А ведь разведано не более десяти процентов верхнего яруса. После той истории спускаться в нижние галереи запрещено даже геологам. Бр‑рр! Не чего сказать, райская планетка!
Один пейзажик чего стоит!
На поверхности Рустану пришлось быть всего один раз, по дороге с космодрома, но и этого было вполне достаточно, чтобы навсегда отбить охоту бывать там. Черт с ним, уж лучше проторчать еще год здесь, не видя дневного света.
Он опять опустил на голову колпак.
"Идти прямо до первой галереи, повернуть направо, идти до кольцевого прохода, остановиться ждать команды! Это твоя программа, иди!"
Антропоид потоптался на месте и, помедлив не много, двинулся вперед.
Сортировщики тронулись за ним.
Дошли до поворота.
"Направо!" ‑ скомандовал Рустан.
Антропоид послушно повернул. Наблюдать за ним дальше без обратной связи было невозможно. Ишимбаев выключил установку.
"Ох, и денек выдался! ‑ Он сжал руками голову. ‑ Будь оно все неладно!"
Ему хотелось спать, но ложиться на два часа не имело смысла.
"Дурак, ‑ подумал он, ‑ напросился сам на сверхурочные! Мало тебе было!"
"Однако не торчать же здесь два часа". ‑ От встал с кресла, потянулся и вышел в ход сообщения.
Диаметр трубы был меньше человеческого роста, и ему приходилось идти, согнувшись в три погибели, преодолевая мощный встречный поток воздуха, насыщенного приторным запахом аммиака.
"Ну и запашок! ‑ подумал он, зажав ноздри и дыша ртом через платок, смоченный поглотителем. ‑ Уже год, как собираются сделать настоящие ходы сообщения. Видно, руки не доходят, только и думают об этом поганом веноцете.
Подумаешь, эликсир бессмертия!"
Прямо перед ним была дверь пульта пятого участка. Он нажал стопор и вошел. Здесь по крайней мере хоть меньше воняло аммиаком. Каждая кабина имела очистительную установку.
Душанов стоял во весь рост, с глазами, прикрытыми дисками.
Телекинетический колпак ‑ где‑то на затылке, руки вытянуты вперед, как будто в них фрезы.
Он обернулся на шум открываемой двери и снял диски.
‑ А, это ты!
‑ Я. Можно, я у тебя посижу немного?
‑ Садись. ‑ Он переключил пульт на программное управление. ‑ Ты чего ходишь?
‑ Авария.
‑ Что‑нибудь серьезное?
‑ Часа на два. А ты сколько сегодня сделал?
‑ Семьсот кубометров.
‑ Врешь!
‑ Чего мне врать? ‑ Душанов включил экран и показал ящик, наполненный до половины шариками веноцета.
У Рустана глаза полезли на лоб.
‑ Сколько тут?
‑ Да с полкило будет.
‑ Везет тебе!
‑ Работать надо. Участки у всех одинаковые.
‑ Значит, способностей нет, ‑ вздохнул Рустан.
‑ Глупости! С телекинетическими способностями никто не рождается.
Их развивать нужно.
Рустан встал с кресла.
‑ Я это уже слышал. На курсах.
‑ Ну ладно, ‑ Душанов взглянул на экран, ‑ горизонт понижается, пора переходить на обратную связь. Ты уж меня извини.
‑ Извиняю. Только скажи: тебе правда эта работа доставляет удовольствие?
‑ Доставляет.
‑ А почему?
‑ Как тебе сказать? ‑ Душанов надел на глаза диски. ‑ Я еще в детстве мечтал о том, чтобы одна моя мысль управляла машиной. Понимаешь, когда ты вот тут, в кресле, а весь твой опыт, воля, знания ‑ там, в антропоиде.
‑ А я ‑ нет.
‑ Что нет?
‑ Не мечтал.
‑ А о чем ты мечтал?
‑ Да ни о чем. А сейчас мечтаю, чтобы выспаться.
‑ Лентяй ты, Рустан.
‑ Может, и лентяй, ‑ сказал Ишимбаев.
Маленькая узкая комнатка была полна звуков. Справа раздавался храп, над кроватью орал репродуктор, слева доносились приглушенные голоса.
Рустан снял ботинки, выключил радио и лег на кровать.
‑ Искать нужно в нижних горизонтах, ‑ произнес баритон слева, ‑ оттуда идет мощное пси‑излучение.
‑ Но, говорят, там эти.. как их... сильфии, ‑ отозвался женский голос.
"Наверно, это парочка геофизиков, ‑ подумал Рустан, ‑ те, что прилетели позавчера" Он их видел в кафе. У мужчины была густая шевелюра и мясистый нос. Женщина носила брюки и черную размахайку. Волосы до плеч.
‑ Ерунда! ‑ авторитетно сказал баритон. ‑ С нашими средствами поражения...
"Дубина! ‑ подумал Рустан. ‑ Густопсовый дурак! Показать бы тебе сильфию!"
‑ Ты не жалеешь, что сюда прилетела?
‑ Нет, с чего‑то ведь нужно было начинать. Только пахнет тут почему‑то преотвратно.
‑ Аммиак. Атмосфера планеты содержит много аммиака, а очистка воздуха не на высоте. Ведь настоящее освоение планеты еще не начато.
"Не на высоте! ‑ Рустан захлебнулся от злости, вспоминая ходы сообщения.
‑ Вот поживешь тут, увидишь, какая это высота!"
‑ А мне кажется, что еще воняет кошками.
‑ Это меркаптан. Им пропитывают костюмы, когда выходят в зону.
Сильфии боятся запаха меркаптана.
‑ А ты уже все тут знаешь.
Раздался звук поцелуя. Рустан чертыхнулся и включил радио.
"...основа телекинетического управления состоит в абсолютно идентичной настройке длины волны пси‑поля управляемого объекта и управляющее субъекта.
Максимальный эффект управления достигается при полном психическом переключении на выполняемую объектом работу. Водитель антропоида должен не просто отдавать команды, но и, пользуясь средствами обратной связи, мысленно воплотить себя в антропоиде..."
Рустан пощупал затылок. Он уже хорошо знал, что такое воплощение при помощи обратной связи.
"...Учитывая, что напряженность пси‑поля падает пропорционально квадрату расстояния, следует регулировать контур усиления в зависимости от интенсивности рецепторного восприятия..."
Ишимбаев выдернул штепсель из розетки.
‑ Разгадка терапевтической активности веноцета практически решает проблему долголетия, ‑ урчал баритон слева. ‑ Я лично являюсь сторонником биологической теории происхождения, хотя утверждение о том, что веноцет это окаменевшие личинки насекомых...
‑ О господи, и тут веноцет! ‑ Он взглянул на часы, натянул ботинки и поплелся в кафе. В его распоряжении оставалось около часа.
В кафе еще никого не было, если не считать Граве. Он, как всегда, сидел за столиком около стойки.
"Счастливчик, ‑ подумал Рустан, ‑ два месяца на больничном!"
‑ Садись. ‑ Граве придвинул ему стул.
‑ Чего бы пожевать? ‑ Рустан раскрыл меню.
‑ Можешь не смотреть, ‑ сказала буфетчица, ‑ сосисочный фарш и кофе, больше ничего нет.
‑ Н‑да, здорово кормите.
‑ Ты что, заболел? ‑ спросил Граве.
‑ Нет, перерыв для ремонта.
‑ Завтра обещали подкинуть мяса, ‑ сказала буфетчица. ‑ На Новый год руководящий хочет сделать котлеты с макаронами.
‑ Неплохо бы! ‑ облизнулся Граве.
‑ И еще по рюмке спирта на брата.
‑ По рюмке! ‑ хмыкнул Рустан.
‑ Если не нравится, можешь не пить, ‑ сказала буфетчица, ‑ охотники всегда найдутся.
Рустан молча жевал фарш.
Граве макал галету в кофе и откусывал маленькие кусочки.
‑ Ну, как выработка? ‑ спросил он.
Рустан махнул рукой.
‑ Ну ее в болото! Осточертело мне все до тошноты!
‑ Романтик! ‑ презрительно сказала буфетчица. ‑ Я их здесь за четыре года повидала, этих романтиков. Начитались фантастики, а тут, как увидят сильфию, по месяцу ходят с выпученными глазами. Ты чего ждал, когда вербовался?
‑ Не знал же я...
‑ Ах, не знал?! Теперь будешь знать! И чего им только нужно? Сиди в мягком кресле да командуй четыре часа в сутки. Постоял бы на моем месте за стойкой. А то ‑ телекинетика! Подумаешь, работа! Я тоже с удовольствием кормила бы вас телекинетически.
‑ Ничего, привыкнет, ‑ сказал Граве.
‑ Пойми, Граве, ‑ Рустан с трудом подбирал слова, ‑ вот говорят, я лентяй. Может быть, и лентяй, не знаю. Только... не по душе мне эта работа... Я ведь старый шахтер. Мне приходилось и отбойным молотком и даже кайлом... но ведь это... совсем другое дело.
‑ Чудак! ‑ сказал Граве. ‑ Тебе что, приятней махать кайлом, чем водить антропоид?
‑ Приятней. Там настоящая работа и устаешь как‑то по‑человечески, а тут форменный... ‑ он осекся, бросив взгляд на буфетчицу.
‑ Нужно тренироваться, ‑ сказал Граве. ‑ Когда освоишься, поймешь, что за машиной тебе с твоим кайлом не угнаться.
‑ Может быть, но ведь кайлом я чувствую породу. Она же разная, порода здесь твердая, а там мягкая. Работаешь, а сам соображаешь, где рубить, а где сама отвалится. ‑ Рустан вздохнул, взглянул на часы.
‑ Ладно, хватит трепать языком. Налей мне кофе.
Оставалось двадцать минут. Если бы кто‑нибудь знал, как ему не хотелось идти на вахту!
За два часа температура внутри кабины упала ниже нуля.
Рустан включил отопление и набрал номер ремонтной.
‑ Да? ‑ на этот раз голос был мужской.
‑ Я Ишимбаев с седьмого участка. Как там мой дружок?
‑ Какой дружок?
‑ Ну, антропоид. Диспетчер приказал...
‑ Ах, это вы, Ишимбаев?! Я уже пишу на вас докладную. Безобразие!
‑ Погодите, не орите в трубку. Мне сказали" что меньше двух часов...
‑ Я спрашиваю, где ваш антропоид?
‑ Как где? У вас. Вы должны были принять его на кольцевой галерее.
Волна пси тридцать шесть.
‑ Мы обшарили на этой волне половину галереи. Нет там вашего антропоида.
‑ Нет?.. Подождите, я выясню. ‑ Рустан положил трубку.
Дело принимало совсем скверный оборот. За такие вещи по головке не погладят. Ведь если разобраться, он не должен был уходить из кабины, не получив подтверждения от ремонтной. Антропоид с нарушенной ориентацией мог забрести куда угодно, даже провалиться в одну из вертикальных скважин, и тогда...
Лоб Ишимбаева покрылся каплями пота.
"Ух!" Он представил себе полчища потревоженных сильфий, атакующих верхний ярус. Говорят, так уже было. Мчащаяся лавина сметала на своем пути стальные переборки бараков, ломала ходы сообщения, и если бы не лазеры...
Рустан рванул вниз телекинетический колпак...
Он выжал все, что мог дать усилитель обратной связи, так, что видеодиски обжигали веки, но глаза ничего не различали, кроме радужных кругов, вращающихся в темноте.
Оставалось последнее средство.
Рустан открыл колпак, вырвал балластное сопротивление второго контура и закоротил провода. Теперь ко всем его прегрешениям еще добавилось нарушение параграфа двенадцатого Правил телекинетического управления.
Он невольно вскрикнул, когда его век коснулся горячий металл.
Запахло паленым. И все же, срывая с обожженных век диски, он на мгновение увидел перед собой в горизонтальном развороте координатора кусок обвалившейся породы с характерными следами фрез.
Антропоид лежал где‑то во втором ярусе, очевидно придавленный рухнувшим сводом.
На выход в зону нужно было брать специальное разрешение, но за этот день Ишимбаев совершил уже столько подвигов, что еще одно нарушение Устава, по существу, ничего не меняло.
Он натянул маску, надел пояс с аккумуляторами, включил фонарь и взял стоящий в углу отбойный молоток.
"Меркаптан!"
Маленький флакон с омерзительно пахнущей жидкостью, отравлявшей воздух в кабине. Несколько дней назад, завтракая, он, помнится, отпихнул его ногой в угол.
Став на четвереньки, Рустан обшарил каждый сантиметр пола.
Флакон исчез. Как будто его никогда и не было.
Выходить без защитного запаха в зону было рискованно, но для того чтобы просить меркаптан на соседнем участке, пришлось бы...
Рустан махнул рукой и сорвал пломбу с бронированной двери.
...Все это выглядело совсем иначе, чем на экране. Розовые наросты на мерцающих голубых стенках шевелили тысячами маленьких лепестков.
Рустан ткнул пальцем в один из них и отдернул руку. Палец свело судорогой.
Он вскинул молоток на плечо и зашагал вдоль галереи.
Ноги выше щиколоток уходили в мягкий грунт, просеянный сортировщиками.
Рустан поравнялся с ящиками, куда сортировщики складывали добытые трофеи.
В одном из них ‑ беспорядочно наваленные кости. Рядом ‑ почти полностью сохранившийся скелет странного существа с выгнутым дугой спинным хребтом, треугольным черепом и длинными десятипалыми конечностями.
"Интересно, что они тут жрали?" ‑ подумал Рустан.
Во втором ящике, в углу, он нашел один‑единственный шарик веноцета вся добыча за сегодняшний день.
Дойдя до поперечной галереи, Рустан вспомнил сильфию и пожалел, что нет меркаптана.
‑ Волосатая гадина! ‑ громко сказал он, чтобы подбодрить себя ‑ Вошь вонючая!
"Адина, ‑ повторило эхо искаженные маской слова, ‑ ошь... ючая!"
Здесь кончались следы работы его антропоида. Идти по твердому грунту стало легче.
Сначала он увидел сортировщиков, беспорядочно метавшихся по галерее.
Руки антропоида с включенными фрезами торчали из‑под придавившей его глыбы. Судя по всему, потеряв ориентацию, он пытался пробиться сквозь стену галереи.
Глыба была слишком тяжела, чтобы сдвинуть руками. Ишимбаев подключил провода молотка к поясу с аккумуляторами и, определив на глаз направление слоев, расколол ее на две части.
"Выключи фрезы, вставай!"
По‑видимому, рассказы о водителях, умеющих командовать антропоидами без телекинетического усилителя, были, мягко выражаясь, преувеличением.
"Вставай!" ‑ Он присел на корточки, подхватил антропоида под мышки и, крякнув от натуги, поставил на ноги.
Антропоид развернулся на месте и с вытянутыми на высоте плеч руками пошел на Ишимбаева.
"Повернись кругом!"
Вращающиеся с грозным воем фрезы приблизились к лицу Рустана. Он присел.
Антропоид тоже согнул ноги в коленях. Рустан еле успел отскочить.
"Выключи фрезы, болван!"
Чуть уловимые следы пси‑излучения влекли искалеченный мозг антропоида к его водителю.
Рустан побежал...
Притаясь за углом поперечной галереи, он прислушивался к неторопливому, мерному стуку стальных подошв.
Дойдя до поворота, антропоид на мгновение остановился, как бы к чему‑то прислушиваясь, и решительно повернул налево. Сортировщики послушно плелись сзади.
Смертоносные фрезы были вновь нацелены в грудь Ишимбаева.
Ширина коридора не превышала одного метра, и шагавший вразвалку антропоид задевал плечами за стены, поднимая клубы голубоватой пыли.
"Стой, тебе говорят!"
Яркий свет приближающегося прожектора слепил глаза...
Рустан бежал, чувствуя сквозь поглотитель маски невыносимое зловоние.
Галерея начала описывать полукруг, круто спускаясь вниз.
Это была западня. Там, в первом ярусе, среди зарослей белых колючек таилось нечто более страшное, чем фрезы обезумевшего антропоида.
Ответвляющийся вправо узкий проход походил на трещину в породе.
Неизвестно, вел ли он куда‑нибудь, но выбора не было.
Теперь только оставалось ждать, как поведет себя дальше антропоид.
Проход был для него слишком узок...
Стальное подобие человека топталось у входа, стараясь поймать Рустана в луч прожектора.
"Худо, ‑ подумал Рустан, прикрыв глаза от слепящего света, ‑ совсем худо получается, нужно уходить!"
Фрезы антропоида врезались в стены, расширяя проход. Сортировщики, уловив привычный сигнал, принялись откатывать грунт.
"Все, каюк!" Дальше можно было двигаться только ползком.
Скрежет фрез неумолимо приближался.
‑ Стой, чертово отродье! ‑ Дрожа от ярости, он двинулся навстречу антропоиду.
Поток нестерпимо яркого света бил по обожженным векам, резал воспаленные глаза.
‑ Врешь, ублюдок!
В пучке прожектора перед Рустаном черной тенью возник кусок нависшей породы.
‑ Врешь! ‑ Он прикинул расстояние от антропоида и поднял отбойный молоток...
Сейчас все решали секунды. Нужно было обрушить многотонную громаду в тот момент, когда прозрачный колпак окажется под ней.
Фрезы легко врезались в породу, срезая ровные толстые пласты.
Антропоид продвигался вперед с точностью часового механизма. У машины было одно неоспоримое преимущество: она не знала усталости.
‑ Врешь, тут головой работать нужно!..
Последним, что осталось в памяти Рустана, были горящие зеленым светом фасеточные глаза и дрогнувший свод над головой.
Рустан очнулся и застонал. От удара по темени все кружилось перед глазами. Он поднес руку к голове. Под пальцами был большой мягкий отек.
Он встал на четвереньки и пополз туда, где под рухнувшим пластом, в свете фонаря, поблескивала нелепо дергавшаяся ступня антропоида.
Между обломками породы и сводом было достаточно пространства, чтобы ползком выбраться в галерею.
Рустан выпрямился. Там, впереди, голубоватым светом мерцали стены лабиринта.
"Ну и лежи тут, ‑ подумал он, взбираясь наверх, ‑ а я пойду".
Рустан последний раз взглянул вниз, и неожиданно вид шевелящейся ноги вызвал у него жалость.
‑ Ну, чего дрыгаешь, дурак? ‑ сказал он, соскакивая обратно. ‑ Ладно, не брошу!
Напряжение в аккумуляторах село, и нужно было тщательно выбирать направление слоев, по которым колоть пласт.
‑ Видишь, брат, в нашем деле голова требуется, а ты только дрыгать и можешь.
Он с трудом ворочал огромные куски породы.
‑ Это что? ‑ сказал он, пыхтя от натуги. ‑ Это разве обвал? Вот у нас в шахте один раз... ‑ Сейчас руки антропоида были свободны. Рустан с опаской поглядел на фрезы. Они не вращались. Очевидно, их заклинило.
‑ Ну, вставай!
Он поднял антропоида, но тот был совсем плох. Шарнирные ноги все время выплясывали какой‑то танец.
‑ Перепугался ты, что ли?
Рустан прислонил антропоида к стене и принялся за расчистку прохода.
Места было совсем мало, приходилось оттаскивать самые большие куски назад.
От усталости у него тряслись руки.
‑ Эх, как неладно получилось! ‑ Хрупкие панцири сортировщиков были раздавлены в лепешку. Рустан отпихнул их ногой.
‑ Пошли! ‑ Он обнял антропоида за плечи и, подталкивая, повел вперед...
‑ Вот, получайте свое добро!
Антропоид шлепнулся на пол. Он лежал лицом вниз, по‑прежнему дергая ногами.
Мастер ремонтной нагнулся и выключил у него блок питания.
‑ Где вы его так?! ‑ спросил он, осматривая изуродованный колпак с наполовину вытекшей жидкостью.
‑ Нашел в главной галерее. Сам себя завалил. Безобразие! Не могли его вовремя принять! Зачем вас только тут держат!
‑ Да... ‑ Мастер вскрыл покореженную заднюю панель. ‑ Дней на десять работы, раньше не управимся.
‑ Дней на десять? ‑ переспросил Рустан, ‑ Ну что ж, доложите диспетчеру, ‑ добавил он, радостно ухмыльнувшись.
Десяти суток было вполне достаточно, чтобы договориться с Землей о замене Рустана Ишимбаева и его возвращении на шахту.
КУРСАНТ ПЛОШКИН  Капитан Чигин взглянул на старинный морской хронометр, висевший на стене рядом с электронными часами. Кажется, пора!
Он подошел к двери и повернул на два оборота ключ. Так спокойней.
Затем из левого ящика стола были извлечены спиртовка, два маленьких серебряных чайника и две коробочки, украшенные изображениями драконов.
Конечно, открытый огонь на космолете ‑ нарушение правил, но чай ‑ это чай, и ни один истинный ценитель не будет пользоваться для его приготовления какими‑то дурацкими плитками на медленных нейтронах. Что ж, капитан Чигин может позволить себе эту вольность. Пятьдесят лет службы в космосе тоже дают какие‑то права. Космический устав ‑ прекрасная вещь, на космолете должна быть железная дисциплина, иначе это будет не корабль, а кабак, но нельзя же подходить с одной меркой к желторотому курсанту и старому космическому волку Чигину. Сначала прослужите столько, сколько капитан Чигин, а потом и права вам дадут особые. Вот так‑с.
Чай тоже нужно уметь готовить. Это вам не какая‑нибудь бурда, которой потчуют на космодромах, а напиток высшего класса, эликсир бодрости.
Сначала нужно ополоснуть чайник водой и поставить его на огонь.
Когда из носика пойдет легкий парок, засыпать первую порцию чая и поставить чайник на батарею. Пусть постоит минут десять. Тем временем вскипит вода во втором чайнике. Только не забудьте положить в холодную воду немного зеленого листа.
Что, никогда не слышали? Ну это оттого, что вы, батенька, не знаете, что такое настоящий чай. Именно зеленый лист. От него все качества.
Попробуйте, и ничего другого пить не захотите. Теперь вылейте зеленый навар в первый чайник и снова ‑ на огонь. Только сейчас уж следите, чтобы не закипел, а то все пропало. Отлично! Можно снимать и покрыть колпаком. Минут пять ‑ и чай готов. Пить его нужно из маленькой фарфоровой чашки. Сахар? Ну кто же пьет настоящий чай с сахаром?! В крайнем случае чуть‑чуть соли.
Капитан вдохнул волшебный аромат, отпил маленький глоток и медленно проглотил, блаженно зажмурясь.
Отставив чашку, он достал из стола кожаную папку, послюнил похожий на сосиску палец и бережно перелистал сшитые вместе пожелтевшие от времени страницы.
Ага, вот!
"Я, капитан парохода "Жулан", вследствие скудного питания и неполного штата кочегаров вынужден прекратить рейс, распустить команду и передать пароход местным властям.
В настоящее время нахожусь в городе Коломбо, что на острове Цейлон, и с первым пароходом нашей компании вернусь в пределы Российской империи, что явствует из изложенного".
Капитан слегка откинулся назад в кресле, чтобы полюбоваться ровными строчками рондо.
‑ "Что явствует из изложенного"! ‑ со смаком повторил он, поднося чашку ко рту. ‑ Стиль‑то какой! "Явствует из изложенного"!
Рука капитана потянулась к чайнику, но в этот момент кто‑то осторожно постучал в дверь. Капитан поморщился, сунул спиртовку обратно в ящик, подошел к двери и повернул ключ.
‑ Можно к вам, мастер? ‑ В дверях стоял старший помощник.
Чигин довольно ухмыльнулся. Обращение "мастер", как и звание "капитан", было заимствовано им из старинных книг и отлично прижилось. Попробуйте найдите хоть еще одного космонавта, к которому обращаются подобным образом!
Капитан ‑ это для посторонних. Ближайшим помощникам разрешается маленькая фамильярность. "Мастер"... право, неплохо звучит!
‑ Входите, чиф. Может быть, чашечку чаю?
Старпом вздохнул. Он терпеть не мог любимый напиток капитана, но отказаться ‑ значило смертельно обидеть старика.
‑ Спасибо, с удовольствием!
Чигин достал из шкафчика вторую чашку.
‑ Какие новости?
‑ Радиограмма с подкидыша. Идет к нам с курсантами. Двенадцать человек.
‑ Какой курс?
‑ Все первокурсники. Двенадцать козерогов.
‑ Примите к правому борту.
‑ Есть!
‑ Что еще?
‑ На подкидыше ‑ доктор. Радирует, что все в порядке, медикаменты получены.
‑ Так.
Капитан задумался. Опять первый курс. Щенки. На перегрузках будут лежать трупами, потом, в невесомости, заблюют весь корабль. Пробный рейс, так называемое "окосмичивание кадров". Капитан терпеть не мог этого выражения.
Окосмичивание! Чушь это, а не окосмичивание! Подумаешь, старт с постоянной орбиты, удлиненный эллипс вокруг Марса и возвращение на орбиту. Дать бы им настоящий взлет и еще посадочку на Венере, вот тогда бы узнали, что такое "окосмичивание". Половина бы подала заявление об отчислении из училища. Но что поделаешь, если планетолет "Альдебаран" уже давно переведен в класс 4‑Е без права посадки на планеты. Еще года два его будут использовать в качестве учебной базы, а затем...
‑ Спасибо, мастер, чай у вас действительно великолепный.
‑ Подождите.
Старший помощник снова сел.
‑ Вот что, ‑ капитан расстегнул воротник кителя, ‑ вы уж займитесь сами с курсантами. Главное, чтобы они сразу включились в работу. Ничто так не разлагает молодежь, как безделье. Никаких поблажек на всякие там недомогания и прочее. Железная дисциплина и работа излечивают все хворобы.
‑ Будем разбивать на вахты?
‑ Обязательно. По четыре человека. Из каждой вахты двоих ‑ боцману.
Пусть с ними не миндальничает.
‑ А остальных?
‑ В штурманской рубке и в машине. По очереди, каждые сутки. Во вторую половину рейса произведете перемену без выходных.
‑ Чепуха все это, ‑ сказал старший помощник, ‑ все равно курорт.
‑ Вот вы и позаботьтесь, чтобы не было курорта, погоняйте как следует.
‑ Автоматика, тут особенно не погоняешь, времена не те.
‑ Не те, ‑ согласился капитан. ‑ Вот спросите у этих козерогов, чего их понесло в училище, и они вам непременно наплетут про романтику космоса, а какая теперь романтика? Вот раньше...
‑ В наше время, ‑ кивнул старший помощник.
Капитан хлопнул рукой по столу.
‑ Да я не о том! Вот, скажем, мой прадед, он был капитаном парохода.
‑ Чего?
‑ Парохода. Плавал по морям.
‑ Зачем? ‑ лицо помощника выражало полное недоумение.
‑ Ну, перевозили разные грузы.
‑ Странно. Кому могло прийти в голову таскать грузы морем, среди всех этих нефтяных вышек?
Капитан пожал плечами.
‑ Вероятно, их тогда было меньше.
‑ Все равно анахронизм.
‑ Романтика, ‑ задумчиво сказал капитан. ‑ Тогда люди были другие.
Вот послушайте.
Он открыл папку.
"Названный Сергей Малков, списанный мною, капитаном парохода "Жулан", в Кардиффский морской госпиталь, направляется в пределы Российской империи, удовлетворенный денежным довольствием по день прибытия, что подтверждается подлинной подписью моей руки и приложением Большой Гербовой Печати Российского Генерального Консульства в городе Лондоне".
‑ Н‑да, ‑ сказал помощник.
‑ Это мой прадед, капитан парохода "Жулан", ‑ самодовольно сказал Чигин.
‑ Папка и хронометр ‑ наши семейные реликвии.
‑ Плавал по морю! ‑ хмыкнул помощник. ‑ Что ни говорите, анахронизм!
Капитан нахмурился.
‑ Ничего вы не смыслите, чиф. Это вам не космолетом командовать.
Тут кое‑что еще требовалось. Отвага, мастерство. А парусный флот? Какие люди там были?! "Травить правый бом‑брам‑брас!" Как это вам нравится?!
‑ А что это значит?
‑ Ну, команда такая, ‑ неуверенно сказал капитан.
‑ Не понимаю я этого, ‑ развел руками помощник, ‑ не понимаю, и все тут!
Что за бом‑брам?
‑ Я теперь тоже многого не понимаю. Раньше вот так все знал, ‑ выставил капитан растопыренную пятерню, ‑ а теперь, извините, не понимаю. В позапрошлом году направили на двухмесячные курсы изучать эти новые звездолеты. Лекции читал такой, лопоухий. Прослушал я первую и спрашиваю: "А почему он у вас все‑таки летит?" ‑ "Вот же, ‑ говорит,‑ формула". А и я говорю: "На формулах, молодой человек, летать не привык. На всем, говорю, ‑ летал: и на ионолетах и на аннигиляционных, а вот на формулах не приходилось".
‑ Так он не летит, ‑ ухмыльнулся помощник, ‑ это пространство свертывается.
Красная шея капитана приобрела малиновый оттенок ‑ признак, предвещавший начало шторма.
‑ Глупости! ‑ сказал он, вставая с кресла. ‑ Пространство ‑ это миф, пустота, и сложить его невозможно. Это все равно что сожрать дырку от бублика, а бублик оставить. Нет уж, вы мне подавайте такой корабль, чтобы и старт и посадки ‑ все было, а от формул увольте, благодарю покорно!
‑ Разрешите идти? ‑ благоразумно спросил помощник.
‑ Идите, а я отдохну немного.
Капитан сполоснул под краном оба чайника, убрал коробочки с чаем и, взглянув на хронометр, откинул полог койки.
Баркентина под всеми парусами шла бакштаг, ловко лавируя среди нефтяных вышек.
Соленые брызги обдавали загорелое лицо капитана Чигина, наблюдавшего в подзорную трубу приближающийся берег.
Ветер крепчал.
‑ Убрать фок‑марсель и грот‑стаксель! ‑ скомандовал капитан.
‑ Есть убрать фок‑марсель и грот‑стаксель! ‑ проворные курсанты рассыпались по реям.
‑ Прямо к носу ‑ коралловый риф! ‑ крикнул впередсмотрящий.
Капитан взглянул вперед. Белые валы прибоя яростно бились о предательский риф, до которого оставалось не более двух кабельтовых. Решение нужно было принимать немедленно.
‑ Свистать всех наверх!
‑ Есть свистать всех наверх! ‑ козырнул боцман.
‑ Рубить ванты, рубить топинанты, мачты за борт!
Подвахтенные с топорами кинулись к такелажу.
‑ Капитан, тонем! ‑ крикнул молодой курсант, указывая на приближающийся вал, покрытый белой пеной.
‑ Черт побери, поздно! ‑ капитан окинул последним взглядом баркентину.
Отличное судно, но разве может оно противостоять мощи прибоя?! Прощайте, братцы! Благодарю за отличную службу!
Удар! Треск ломающейся обшивки, крики тонущих курсантов, рев прибоя.
Огромный вал захлестывает с головой, переворачивает, слепит, душит.
Больше нет сил!
Капитан опускается на дно. Но что это? Звуки фанфар, грохот барабанов, дикие крики. К нему плывет толпа голых зеленых людей.
‑ Ага, попался, Индюк! ‑ орет плывущий впереди старик с длинной зеленой бородой.
"Откуда они знают мое прозвище?" ‑ думает Чигин.
‑ Попался, попался! ‑ орут зеленомордые. ‑ Напиши формулу свернутого пространства и станешь у нас вождем. Не напишешь ‑ смерть!
‑ Смерть Индюку!
‑ Фу, дьявол! ‑ капитан поднял голову с подушки. ‑ Ведь приснится же такое!
Он перевернулся на спину, пытаясь понять, откуда идет этот шум.
Внезапная догадка заставила его вскочить с койки.
"Курсантский кубрик! Ну ладно, голубчики, сейчас получите космическое крещение!"
Капитан спустился в курсантский отсек и застыл в дверях.
Великий Ти‑Ка‑Ту, что там творилось! Пиршество было в самом разгаре.
Весь запас продовольствия, выданный сердобольными мамашами бедным деткам на долгий космический рейс, уничтожался ими с непостижимой скоростью.
Завтра эти детки будут лежать на койках, держась за животики и ни один не выйдет на вахту. А сейчас ‑ горящие, возбужденные лица, рты, перемазанные вареньем, орущие под аккомпанемент электронной гармошки разухабистую песню, ту самую идиотскую песню о бравых парнях в космосе, которую так ненавидел капитан Чигин.
Капитанские ноздри подозрительно втянули воздух. Нет, до этого еще, кажется, не дошло, но все же...
Так закончим этот рейс мы, И в заоблачном порту Нас погладит по головке Всемогущий Ти‑Ка‑Ту.
И в награду за страданья Даст нам сыр и колбасу, Сказку нам расскажет няня С третьим глазом на носу, ‑ самозабвенно вопил веснушчатый юнец, свесив ноги с койки.
Гнев капитана медленно зрел, как плод под лучами осеннего солнца.
Сладок запах женской кожи, А под кожею ‑ труха, Нас они целуют, что же, Пусть целуют, ха‑ха‑ха!
Это уже было больше, чем мог выдержать даже командир учебного космолета.
‑ Отставить!!!
Шум мгновенно стих.
‑ Братцы, Индюк! ‑ произнес чей‑то голос сверху.
Капитан сжал кулаки. Опять это прозвище, будь оно проклято!
Откуда они только узнают?!
‑ Старшина, ко мне!
Вперед выступил тощий парнишка.
‑ Ты старшина?
‑ Я.
‑ Так вот что, голубчик, ‑ с обманчивой мягкостью сказал капитан,  во‑первых, когда в кубрик входит капитан, ты обязан подать команду "Смирно!". Понял?
‑ Понял.
‑ А ну, подай.
‑ Смирно! ‑ пискнул парнишка.
Капитан поморщился.
‑ Не так, громче!
‑ Смирно!!
‑ Не так.
‑ Смирно!!!
Чигин оглядел вытянувшихся в струнку курсантов.
‑ Вольно!
‑ Вольно! ‑ неожиданным басом крикнул старшина. Кто‑то прыснул от смеха.
‑ Это во‑первых, ‑ повторил капитан, ‑ Во‑вторых, на койках в кубриках не сидеть, для этого есть банки.
‑ Что есть? ‑ переспросил голос сверху.
‑ Банки.
‑ А что это такое?
‑ Так называются на корабле скамейки.
‑ А...
‑ В‑третьих, все продукты сдать на камбуз. Тут нянек нет, клистиры вам ставить некому.
Капитан мог поклясться, что ясно слышал, как кто‑то у него за спиной произнес слово "дубина". Он резко повернулся, но в дверях никого не было.
Очевидно, он просто ослышался.
‑ Гармошку сдадите старпому.
Тихий ропот пронесся по кубрику.
‑ Простите, капитан, ‑ робко сказал старшина, ‑ нельзя ли...
‑ Нельзя! ‑ оборвал его Чигин. ‑ Не положено. Вернетесь на Землю, получите свою гармошку, а здесь вы будете работать. Понятно?
‑ Понятно, ‑ произнес чей‑то голос. ‑ Все понятно!
‑ Вот и отлично! Запомните, что безделья на корабле я не потерплю.
Капитан оглядел хмурые мальчишеские лица и повернулся к двери.
‑ Смирно! ‑ крикнул старшина.
‑ Вольно!
Вот так всегда. Немного твердости с самого начала ‑ и эти козероги становятся шелковыми. Нет, что ни говори, а командование учебным кораблем не зря доверили старине Чигину. Тут прежде всего нужна опытная рука. Это вам не формулы писать, судари мои!
Взявшись за поручни, капитан поглядел через плечо. Курсанты складывали продукты в большой чемодан.
В тот самый момент, когда правая нога владыки "Альдебарана" твердо встала на первую ступеньку трапа, на его голову обрушился сокрушительный удар. Спрыгнувшая сверху фигура попыталась было прошмыгнуть между ногами капитана, но тут же была схвачена за шиворот.
‑ Кто таков? Фамилия?! ‑ рявкнул Чигин.
‑ Курсант Плошкин. ‑ Серые глаза с черными загнутыми ресницами насмешливо глядели на капитана. Честное слово, этот голос Чигин уже где‑то слышал. Ага! "Братцы, Индюк!" Так вон оно что!
‑ Плошкин, говоришь?!
‑ Плошкин.
О благословенные времена парусного флота! Десять линьков были бы здесь как нельзя более кстати. Нет, десять линьков и сутки в канатном ящике.
Вот это то, что нужно!
‑ Значит, Плошкин? ‑ мощная длань капитана подняла за воротник тщедушное тельце.
‑ Плошкин.
‑ Так вот что, Плошкин, Найдешь боцмана и скажешь, что капитан дал тебе пять нарядов вне очереди.
‑ Только и всего?
‑ Это для начала, ‑ наставительно сказал капитан, опуская его на пол. Только для начала. А вообще тебе, Плошкин, много‑много нарядов предстоит получить, но впоследствии, а сейчас иди действуй!
Получив на прощанье отеческий подзатыльник, Плошкин юркнул в кубрик.
"Фу, ну и денек!" ‑ капитан вытер клетчатым платком потную шею и направился вниз в машинный отсек.
Трое механиков колдовали около генератора гравитационного поля. По выражению их лиц Чигин понял, что и здесь ничего хорошего ждать не приходится. Пожевывая губами, он молча наблюдал, как они прозванивают изоляцию.
‑ Прохудились обмотки, ‑ сказал стармех, заметив капитана, ‑ придется менять в невесомости.
‑ Четыре часа, ‑ сказал Чигин, ‑ четыре часа невесомости по программе, успеете сменить.
‑ Не успеем, ‑ сказал второй, ‑ никак не успеем, дня на два работы.
Капитан было уже открыл рот, чтобы напомнить, что за двадцать суток вынужденного безделья на постоянной орбите все уже можно было сделать, но, передумав, махнул рукой и направился к лифту. Он хорошо знал бесцельность всяких споров с механиками. У них всегда найдется какое‑нибудь оправдание.
‑ Подъемник не работает, ‑ сказал старший.
‑ Почему?
Тот пожал плечами:
‑ Вы же знаете, что по второму вспомогательному реактору кончился срок инспекторского осмотра.
‑ А почему вы не пригласили инспектора?
‑ Приглашал, да он сказал, что ради такого старья не стоит тратить времени. "Вас, ‑ говорит, ‑ давно уже на прикол пора ставить".
‑ На прикол! ‑ возмущенно фыркнул капитан. ‑ Не этому мальчишке решать, кого на прикол ставить! Вот вернемся из рейса, пойду в Главную инспекцию.
‑ У нас через месяц кончаются документы по двигателям, ‑ добавил старший. ‑ Тут уж без капитального ремонта никак не обойтись. В прошлом году...
‑ Ладно, не хуже вас знаю, что нужно!
Он уже был наверху, когда услышал соболезнующий голос старшего механика:
‑ Совсем расстроился наш Индюк.
‑ Тоже давно на прикол пора, ‑ заметил второй.
Это было последней каплей, переполнившей чашу терпения.
Увы, доблестный потомок капитана парохода "Жулан" в официальных документах назывался заведующим самоходной учебной космической базой, весь штат которой, помимо него самого, состоял из одного помощника, врача, трех мотористов, самовольно возведенных в ранг механиков, и одного подсобного рабочего, попеременно именуемого то боцманом, то коком, в зависимости от того, убирал ли он в тот момент помещения или вскрывал консервные банки для кают‑компании.
На этого двуликого Януса и обрушилась вся мощь капитанского гнева.
‑ Кабак! ‑ заорал он, топнув ногой. ‑ Форменный кабак! Поручни не чищены с прошлого рейса! В курсантском кубрике ‑ свинарник! Немедленно взять наряд курсантов, и чтобы через два часа все сверкало, как на пароходе! Ясно?
Ошеломленный кок поставил на пол мешок с блинной мукой и немедленно превратился в бравого боцмана.
‑ Есть взять наряд курсантов!
Нет, что ни говори, а дисциплинку капитан Чигин поддерживать умел!
‑ Вот так, ‑ добавил он уже спокойным тоном, ‑ берите их, голубчик, в работу, чтобы ни одного дня безделья. Кстати, там есть такой курсант Плошкин. Сегодня я ему вкатил пять нарядов, как раз хватит на поручни.
‑ Водитель подкидыша спрашивает, нет ли поручений на Землю, ‑ сказал старпом, ‑ он собирается отчаливать.
‑ Пусть отправляется. Впрочем... ‑ капитан почесал затылок. ‑ Задержите его еще на час.
‑ Зачем?
‑ Так, ‑ неопределенно буркнул Чигин, ‑ может, понадобится. А сейчас попросите зайти ко мне доктора.
Через несколько минут в каюту капитана вошел врач. В руке у него была пачка перфокарт.
‑ Вы меня вызывали?
‑ Да, голубчик, как у вас дела?
‑ Все в порядке. Медикаменты получены, санитарные карты проверены.
Чигин бросил неодобрительный взгляд на перфокарты. Он мало доверял всей этой машинной диагностике.
‑ Гм... Вот что я вас попрошу: осмотрите‑ка вы их сами. Чтоб не было, как в прошлый раз: у одного болит животик, у другого коклюш, третьему прыщик под мышкой мешает работать. Мне тут пассажиры не нужны. Осмотрите и при малейшем подозрении ‑ обратно на Землю.
‑ Да, но...
‑ Вот именно, осмотрите, ‑ веско сказал Чигин, ‑ такое распоряжение.
‑ Хорошо. ‑ Врач пожал плечами и вышел.
Капитан кряхтя расшнуровал ботинки. Да, черт побери! В конце концов вы можете сколько угодно тренировать свое тело, закалять волю, но все равно кто‑то невидимый внутри вас с мерзкой дотошностью ведет счет каждому прожитому дню, и к семидесяти годам нет‑нет да напомнит, сколько лет, часов и минут числится на вашем балансе. Вот как обстоят дела, судари мои, и нечего вам обижаться на старика, если он для пользы дела и смажет иногда легонько по затылку какого‑нибудь сопливого лентяя или разнесет нерадивого боцмана. Порядок должен быть на корабле, без порядка это не корабль, а детский сад, вот что такое корабль без дисциплины, если вы хотите знать.
Ведь раньше, на парусном флоте... Чигин протянул руку, взял с полки потрепанный томик в коленкоровом переплете и перенесся в таинственный мир портовых таверн, кладов, морских штормов и абордажных боев с пиратами, неотразимый чарующий мир, по которому так тосковала уставшая от серых космических будней душа капитана.
Тем временем водитель подкидыша, прождав условленный час и распив со старпомом традиционный графинчик разбавленного спирта, отправился в обратный путь, пожелав представителю командования "Альдебарана" счастливого рейса.
Было три часа сорок пять минут земного времени, когда старпом возвратил капитана Чигина из царства фантастики и приключений к печальной действительности.
‑ Пятнадцать минут до отлета, мастер.
Капитан вздохнул, захлопнул книгу и направился в рубку.
"Свистать всех наверх!" ‑ мысленно произнес он, нажимая на кнопку аврального сигнала.
Через несколько минут на пульте вспыхнула зеленая лампа: машинный отсек сообщал о готовности двигателей к запуску.
"По местам стоять, с якоря сниматься!" ‑ Чигин ввел данные для полета в счетную машину и, подождав сигнала киберштурмана о решении задачи, взял микрофон:
‑ Космос‑три, космос‑три, я "Альдебаран", прошу выйти на связь, как меня слышите? Прием!
Тишина, только треск разрядов в динамике. На экране видеофона никого нет.
‑ Космос‑три, космос‑три, я "Альдебаран", прием!
Опять безрезультатно.
‑ Космос‑три, космос‑три, ‑ Чигин постучал кулаком по черному ящику, космос‑три! Фу, дьявол! Сколько раз просил дать сюда радиста, разве с этой рухлядью... Космос‑три!!! ‑ от раскатов капитанского голоса замигали лампочки на пульте. ‑ Космос‑три, я "Альдебаран", какого черта вы не отвечаете?! Космос‑три!!!
На экране внезапно появилась ухмыляющаяся рожа диспетчера.
‑ Простите, капитан, но тут радист с транссолярного выдал такой анекдот!
Какой‑то тип... ‑ Изображение исчезло, и голубая поверхность экрана заструилась черными молниями. Где‑то поблизости один из новых звездолетов свертывал пространство.
‑ Космос‑три! ‑ капитан безнадежно махнул рукой. Нужно было ждать, пока это чертово пространство не начнет пропускать радиосигналы.
‑ Правда, здорово?! ‑ изображение диспетчера снова скалило зубы на экране.
‑ Да... ‑ неуверенно сказал Чигин.
‑ Что у вас, капитан?
‑ Прошу отход.
‑ Документы в порядке?
‑ В порядке.
‑ Валяйте! Только, пожалуйста, не газуйте на старте. Вы мне прошлый раз всю обшивку загадили.
‑ Три "же", ‑ сказал Чигин. ‑ По учебной программе перегрузка три "же".
Они еще совсем желторотые, эти козероги, первый курс.
‑ Вот отваливайте отсюда потихоньку на полмиллиона километров и давайте там вашим козерогам хоть по десять "же". А мне обшивку чистить некому, практикантов нет.
‑ Ладно, ‑ сказал Чигин, ‑ ничего вашей обшивке не будет, у меня уже задача в киберштурмане. Пока!
‑ Счастливого эфира!
"Отдать кормовой! Отдать носовой! Шпринт отдать! Малый вперед!" капитан нажал стартовую кнопку и поглядел на часы.
Больше в рубке было нечего делать до самого возвращения. Теперь нужно пойти и лечь, пока "Альдебаран" набирает скорость. Грузное тело капитана было весьма чувствительно к перегрузкам ‑ факт, который он тщательно скрывал от членов экипажа.
‑ Индюк у себя? ‑ спросил доктор.
Старпом приложил палец ко рту:
‑ У себя, но лучше не входите. Начнет пичкать своим пойлом.
Доктор поморщился. Одна мысль о капитанском чае вызывала непроизвольные сокращения пищевода. И все же... нет, пожалуй, откладывать нельзя. Он нерешительно взялся за ручку двери.
‑ Что‑нибудь случилось? ‑ спросил старпом.
‑ Да вот старику взбрело в голову устроить поголовный медосмотр, дернула меня нелегкая выполнить эту блажь!
Лицо помощника приняло озабоченное выражение:
‑ Инфекция?
‑ Хуже! ‑ махнув рукой, доктор открыл дверь каюты. ‑ Разрешите, мастер?
‑ Заходите. Может быть, чашечку чаю?
‑ Спасибо, я по делу.
Капитан нахмурился. Отказаться от чая, собственноручно приготовленного капитаном Чигиным, это уже, знаете ли...
‑ Слушаю, ‑ сухо сказал он.
‑ Дело в том... ‑ доктор замялся, ‑ дело в том, что курсант Плошкин отказался проходить медосмотр.
"Ага, опять Плошкин!" ‑ глаза капитана загорелись хищным блеском.
‑ Почему же он отказался?
‑ Он говорит, что он... что она ‑ девушка.
‑ Кто девушка?
‑ Курсант Плошкин.
Несколько минут капитан молча смотрел на доктора, пытаясь представить себе курсанта Плошкина в шелковом платье с розой в волосах. Такими, в его воспоминаниях, всегда были девушки. Что‑то тут не так! Бритая башка!
‑ Глупости, ‑ хмыкнул Чигин, ‑ Такого не может быть. В училище девушек не принимают.
‑ Так она же не курсант. Это ее брат ‑ курсант Плошкин. Он перед вылетом заболел и остался на Земле.
‑ Как же он здесь? ‑ капитан решительно не мог ничего понять, ‑ Раз остался на Земле, значит не может быть здесь. Что он тут ‑ святым духом появился?
‑ Он остался на земле, а его сестра ‑ Инесса Плошкина ‑ под видом курсанта Плошкина здесь, на корабле.
‑ Что?!! ‑ внезапно капитана осенило. Эти насмешливые серые глаза с черными загнутыми ресницами...
‑ Курсанта Плошкина в кают‑компанию!!! ‑ рявкнул Чигин, хватив что было силы кулаком по столу...
"...Врачу учебного космолета "Альдебаран" за проявленную халатность, выразившуюся в несвоевременном выполнении приказания капитана, объявить строгий выговор с предупреждением, что явствует из изложенного.
Капитан Чигин".
‑ "Что явствует из изложенного"! ‑ повторил вслух капитан и взял из пачки новый лист бумаги.
"Названная Инесса Плошкина, списанная мною, капитаном космолета "Альдебаран", направляется..."
Капитан задумался и сунул в рот карандаш. Легко сказать, направляется!
"Подкидыш" сюда не долетит. Сдать на встречный космолет? Черта с два тут, на учебной трассе, кто‑нибудь появится. Повернуть назад ‑ значит сорвать рейс и стать объектом анекдотов, рассказываемых во всех космопортах: "А слышали, наш индюк какую штуку выкинул?!" Нет, что делать с Инессой Плошкиной, вовсе не явствовало из изложенного. Оставить на корабле с курсантами?
Невозможно!
"Пусть целуют, ха‑ха‑ха!" Капитан подумал о своей внучке. Меньше всего он хотел бы ее видеть в курсантском кубрике. Прохвосты все, первостатейнейшие прохвосты! "Сладок запах женской кожи". Погодите, узнаете еще у капитана Чигина, что чем пахнет!
Капитан обхватил голову руками.
"Вот положеньице!"
Из кают‑компании в полуотворенную дверь доносились сдержанные рыдания.
Чигин чертыхнулся и вскочил с кресла.
‑ Собирай вещи!
Рыдания стали громче.
‑ Собирай вещи, переселяйся в мою каюту!
‑ А вы?
В широко открытых, еще влажных от слез серых глазах было столько кротости и покорности судьбе, что капитану стало неловко.
"Нехорошо, нельзя было так на нее орать, все‑таки девушка".
‑ Я буду спать у старпома на диване, ‑ буркнул он, глядя себе под ноги, ‑ а ты... а вы располагайтесь. Сейчас боцман вам постелит здесь.
Инесса плохо переносила невесомость, и капитан Чигин метал громы на головы механиков, безбожно затянувших смену гравитационных катушек. Он сам, не доверяя боцману, прибирал за ней каюту и отпаивал во время приступов тошноты крепким чаем.
Даже ее просьба "не заваривать эти мерзкие зеленые листья" неслыханная дерзость, могущая стоить иному смельчаку жизни, ‑ была воспринята им с добродушной усмешкой.
‑ Вы знаете, ‑ сказал он однажды старпому, ‑ очень милая девушка.
Такая тихая и скромная. Она рассказала мне свою историю. Отец и мать погибли во время автомобильной катастрофы. Круглая сирота, живет с братом.
‑ Скромная! ‑ фыркнул старпом. ‑ Скромная, а какую штуку выкинула!
Капитан нахмурился.
‑ Ничего вы не понимаете, чиф. Девочку влечет романтика. Покорение далеких планет и все такое. Ведь, кроме космоса, о чем теперь мечтать молодежи? А она Стивенсона любит.
‑ Кого любит?
‑ Стивенсона.
‑ Тоже курсант?
‑ Стивенсон ‑ великий писатель древности, писал морские повести.
‑ Анахронизм, ‑ сказал старпом, ‑ анахронизм ваши морские повести.
Вы лучше скажите, что с этой Плошкиной делать. Невесомость кончилась, будем на вахту назначать?
‑ На вахту? ‑ капитан поскреб пятерней затылок. ‑ Нет, зачем же на вахту? Ведь она ‑ пассажирка.
Прошло несколько дней, и Инесса полностью освоилась на космолете.
В ее распоряжении была вся капитанская библиотека, и на полу каюты валялись прочитанные книги вперемежку с обертками конфет, поглощаемых ею с не меньшим пылом, чем морские романы.
В кают‑компании тоже безраздельно царила Инесса.
Капитан Чигин собственноручно накладывал ей в тарелку самые аппетитные куски и первый после окончания трапезы галантно подходил поцеловать тонкие пальчики, произнося при этом неизменную фразу:
‑ Поблагодарим нашу милую хозяюшку.
Но самым удивительным было то, что доктор, всю жизнь ненавидевший шахматы, часами просиживал с пассажиркой за доской, испытывая необъяснимое удовольствие от каждой проигранной партии.
Между тем в романтической душе капитана бушевал девятибалльный шторм.
Рейс подходил к концу, и мысль о том, что "Альдебаран" скоро лишится своей хозяйки, заставляла капитана строить самые фантастические планы.
Наконец он принял решение.
Да, черт побери, почему бы старине Чигину не удочерить эту славную девчушку?! Все равно родителей у нее нет, а на "Альдебаране" до зарезу нужен радист. Каких‑нибудь два‑три месяца, пока она кончит ускоренные курсы, а уж штатной должности радистки капитан Чигин добьется, можете быть на этот счет совершенно спокойны, судари мои!
Все же жизнь ‑ очень сложная штука, и человек никогда не знает, какой фортель она неожиданно может выкинуть.
На этот раз Великая Мистификаторша предстала перед капитаном Чигиным в образе врача "Альдебарана".
Капитан сразу почувствовал неладное, увидев его смущенное лицо.
‑ Скажите, мастер, ‑ спросил доктор, теребя край скатерти, Космический устав разрешает капитану космолета производить бракосочетание?
На мгновение в воображении Чигина мелькнула заманчивая картина: по левому борту ‑ строй курсантов в парадной форме, по правую ‑ экипаж, Инесса в подвенечном платье с белой фатой и доктор в строгом черном костюме.
А в центре он, правнук капитана парохода "Жулан", главное лицо этого великолепного церемониала.
Но это было только мгновение. Сотни дьяволов, вооруженных раскаленными вилами, принялись терзать капитанское сердце. Инесса! Лишиться этой девочки, когда уже все было продумано и решено! Отдать свою дочь этому прохвосту?!
Ну, нет! До капитана не раз доходили слухи о земных подвигах эскулапа.
Дудки! Как‑никак, а капитан Чигин тоже кое‑что да значит!
‑ Вы думаете, ‑ холодно спросил он, ‑ что Инесса?..
‑ Думаю, что она не будет возражать, ‑ скромно потупился доктор.
Капитан засопел. Дело обстояло хуже, чем он предполагал.
‑ Девочке еще рано замуж, ‑ сказал он, рассматривая свой волосатый кулак. ‑ Что же касается бракосочетания, то я не вижу никакой возможности.
Решительно никакой, ‑ повторил он, открывая кожаную папку и тем самым давая понять, что разговор окончен.
Такие вещи на учебной трассе случаются очень редко.
Заблудившийся в мировом пространстве астероид должен был пересечь траекторию "Альдебарана". Сейчас трудно сказать, почему старенькое решающее устройство космолета трижды повторило все расчеты, прежде чем выдать команду кибернетическому штурману. Важно то, что, когда эта команда была получена, астероид уже находился в угрожающей близости. Катастрофа была предотвращена включением маневрового двигателя правого борта на полную мощность.
Это произошло перед обедом.
Дальше все развивалось по вечным и непреложным законам механики.
Десять технических единиц массы капитанского тела, влекомые заложенной в них инерцией, преодолели расстояние в пять метров и обрушились на хрупкое тело пассажирки, прижатой к переборке.
Прежде чем кто‑либо успел сообразить, что произошло, двигатель уже был выключен, и единственным свидетельством случившегося была распростертая на полу фигурка.
‑ Доктора! ‑ рявкнул капитан, подхватив Инессу на руки. ‑ Доктора!
Еще не успели смолкнуть раскаты капитанского голоса, как в дверях появился врач.
‑ Жива! ‑ сказал он, сжимая пальцами тоненькое запястье с синими прожилками. ‑ Кажется, ничего страшного, принесите мне из каюты аптечку.
Капитан бегом бросился выполнять распоряжение своего подчиненного.
‑ Теперь, ‑ сказал доктор, раскрыв ящик с медикаментами, ‑ прошу посторонних выйти.
"Посторонних!" ‑ капитан вздохнул и безропотно закрыл за собой дверь.
Да, капитан Чигин прожил большую и трудную жизнь, но, право, эти десять минут ожидания были самыми тяжелыми за все долгие семьдесят лет.
‑ Ну что?!
Вид доктора не предвещал ничего хорошего. Расстегнутый воротник, спутанные волосы, на лбу крупные капли пота. Он сел на стул и устало махнул рукой.
‑ Говорите, что с ней!
‑ Капитан! ‑ доктор выпил прямо из горлышка полграфина воды. ‑ Капитан, она не девушка!
‑ Что?! ‑ казалось, еще немного, и глаза капитана, покинув предназначенное им природой место, бросятся вперед, чтобы испепелить все на своем пути.
‑ Ушиб позвоночника, мне пришлось накладывать компресс. Она ‑ самый обыкновенный парень и сукин сын, каких мало! Он мне сам во всем признался.
Держал пари с курсантами, что проделает весь рейс в капитанской каюте, ничего не делая. И сестры у него нет, и никакой он не сирота, папаша у него какая‑то шишка в Управлении. Ну и дали же мы с вами маху, капитан!!!
Всякий, кто видел бы в этот момент капитана Чигина, понял бы, откуда взялось это меткое прозвище "индюк". За несколько минут щеки капитана попеременно принимали все цвета спектра: от красного до фиолетового, и когда он, наконец, открыл рот... Впрочем, не стоит повторять все, что произнес капитан Чигин, когда открыл рот. Ведь времена парусного флота давно прошли.
ОБЫКНОВЕННАЯ  ФАНТАСТИКА
РОБИ  Несколько месяцев назад я праздновал свое пятидесятилетие.
После многих тостов, в которых превозносились мои достоинства и умалчивалось о свойственных мне недостатках, с бокалом в руке поднялся начальник лаборатории радиоэлектроники Стрекозов.
‑ А теперь, ‑ сказал он, ‑ юбиляра будет приветствовать самый молодой представитель нашей лаборатории.
Взоры присутствующих почему‑то обратились к двери.
В наступившей тишине было слышно, как кто‑то снаружи царапает дверь.
Потом она открылась, и в комнату въехал робот.
Все зааплодировали.
‑ Этот робот, ‑ продолжал Стрекозов, ‑ принадлежит к разряду самообучающихся автоматов Он работает не по заданной программе, а разрабатывает ее сам в соответствии с изменяющимися внешними условиями. В его памяти хранится больше тысячи слов, причем этот лексикон непрерывно пополняется. Он свободно читает печатный текст, может самостоятельно составлять фразы и понимает человеческую речь. Питается он от аккумуляторов, сам подзаряжая их от сети по мере надобности. Мы целый год работали над ним по вечерам для того, чтобы подарить его вам в день вашего юбилея. Его можно обучить выполнять любую работу. Поздоровайтесь, Роби, со своим новым хозяином, ‑ сказал он, обращаясь к роботу.
Роби подъехал ко мне и после небольшой паузы сказал:
‑ Мне доставит удовольствие, если вы будете счастливы принять меня в члены вашей семьи.
Это было очень мило сказано, хотя мне показалось, что фраза составлена не очень правильно.
Все окружили Роби. Каждому хотелось получше его разглядеть.
‑ Невозможно допустить, ‑ сказала теща, ‑ чтобы он ходил по квартире голый. Я обязательно сошью ему халат.
Когда я проснулся на следующий день, Роби стоял у моей кровати, по‑видимому ожидая распоряжений. Это было захватывающе интересно.
‑ Будьте добры, Роби, ‑ сказал я, ‑ почистить мне ботинки. Они в коридоре у двери.
‑ Как это делается? ‑ спросил он.
‑ Очень просто. В шкафу вы найдете коричневую мазь и щетки.
Намажьте ботинки мазью и натрите щеткой до появления блеска.
Роби послушно отправился в коридор.
Было очень любопытно, как он справится с первым поручением.
Когда я подошел к нему, он кончал намазывать на ботинки абрикосовое варенье, которое жена берегла для особого случая.
‑ Ох, Роби, ‑ сказал я, ‑ я забыл вас предупредить, что мазь для ботинок находится в нижней части шкафа. Вы взяли не ту банку.
‑ Положение тела в пространстве, ‑ сказал он, невозмутимо наблюдая, как я пытался обтереть ботинки, ‑ может быть задано тремя координатами в декартовой системе координат. Погрешность в задании координат не должна превышать размеров тела.
‑ Правильно, Роби. Я допустил ошибку.
‑ В качестве начала координат может быть выбрана любая точка пространства, в частности, угол этой комнаты.
‑ Всё понятно, Роби. Я учту это в будущем.
‑ Координаты тела могут быть также заданы в угловых мерах, при помощи азимута и высоты, ‑ продолжал он бубнить.
‑ Ладно. Не будем об этом говорить.
‑ Допускаемая погрешность в рассматриваемом случае, учитывая соотношение размеров тела и длину радиус‑вектора, не должна превышать двух тысячных радиана по азимуту и одной тысячной радиана по высоте.
‑ Довольно! Прекратите всякие разговоры на эту тему, ‑ вспылил я.
Он действительно замолчал, но целый день двигался за мною по пятам и пытался объяснить жестами особенности перехода из прямоугольной в косоугольную систему координат.
Сказать по правде, я очень устал за этот день.
Уже на третий день я убедился в том, что Роби создан больше для интеллектуальной деятельности, чем для физической работы.
Прозаическими делами он занимался очень неохотно.
В одном нужно отдать ему справедливость: считал он виртуозно.
Жена говорит, что если бы не его страсть подсчитывать всё с точностью до тысячной доли копейки, помощь, которую он оказывает в подсчете расходов на хозяйство, была бы неоценимой.
Жена и теща уверены в том, что Роби обладает выдающимися математическими способностями Мне же его знания кажутся очень поверхностными.
Однажды за чаем жена сказала:
‑ Роби, возьмите на кухне торт, разрежьте его на три части и подайте на стол.
‑ Это невозможно сделать, ‑ сказал он после краткого раздумья.
‑ Почему?
‑ Единицу нельзя разделить на три. Частное от деления представляет собой периодическую дробь, которую невозможно вычислить с абсолютной точностью.
Жена беспомощно взглянула на меня.
‑ Кажется, Роби прав, ‑ сказала теща, ‑ я уже раньше слышала о чем‑то подобном.
‑ Роби, ‑ сказал я, ‑ речь идет не об арифметическом делении единицы на три, а о делении геометрической фигуры на три равновеликие площади.
Торт круглый, и если вы разделите окружность на три части и из точек деления проведете радиусы, то тем самым разделите торт на три равные части.
‑ Чепуха! ‑ ответил он с явным раздражением ‑ Для того чтобы разделить окружность на три части, я должен знать ее длину, которая является произведением диаметра на иррациональное число "пи". Задача неразрешима, ибо в конечном счете представляет собою один из вариантов задачи о квадратуре круга.
‑ Совершенно верно! ‑ поддержала его теща. ‑ Мы это учили еще в гимназии. Наш учитель математики, мы все были в него влюблены, однажды, войдя в класс...
‑ Простите, я вас перебью, ‑ снова вмешался я, ‑ существует несколько способов деления окружности на три части, и если вы, Роби, пройдете со мной на кухню, то я готов показать вам, как это делается.
‑ Я не могу допустить, чтобы меня поучало существо, мыслительные процессы которого протекают с весьма ограниченной скоростью, ‑ вызывающе ответил он.
Этого не выдержала даже моя жена. Она не любит, когда посторонние сомневаются в моих умственных способностях.
‑ Как не стыдно, Роби?!
‑ Не слышу, не слышу, не слышу, ‑ затарахтел он, демонстративно выключая на себе тумблер блока акустических восприятий.
Первый наш конфликт начался с пустяка. Как‑то за обедом я рассказал анекдот:
‑ Встречаются на пароходе два коммивояжера.
"Куда вы едете?" ‑ спрашивает первый.
"В Одессу".
"Вы говорите, что едете в Одессу, для того, чтобы я думал, что вы едете не в Одессу, но вы же действительно едете в Одессу, зачем вы врете?"
Анекдот понравился.
‑ Повторите начальные условия, ‑ раздался голос Роби.
Дважды рассказывать анекдот одним и тем же слушателям не очень приятно, но скрепя сердце я это сделал.
Роби молчал. Я знал, что он способен проделывать около тысячи логических операций в минуту, и понимал, какая титаническая работа выполняется им во время этой затянувшейся паузы.
‑ Задача абсурдная, ‑ прервал он, наконец, молчание, ‑ если он действительно едет в Одессу и говорит, что едет в Одессу, то он не лжет.
‑ Правильно, Роби. Но именно благодаря этой абсурдности анекдот кажется смешным.
‑ Любой абсурд смешон?
‑ Нет, не любой. Но именно здесь создалась такая ситуация, при которой абсурдность предположения кажется смешной.
‑ Существует ли алгоритм для нахождения таких ситуаций?
‑ Право, не знаю, Роби. Существует масса смешных анекдотов, но никто никогда не подходил к ним с такой меркой.
‑ Понимаю.
Ночью я проснулся оттого, что кто‑то взял меня за плечи и посадил в кровати. Передо мной стоял Роби.
‑ Что случилось? ‑ спросил я, протирая глаза.
‑ "А" говорит, что икс равен игреку, "Б" утверждает, что икс не равен игреку, так как игрек равен иксу. К этому сводится ваш анекдот?
‑ Не знаю, Роби. Ради бога, не мешайте мне вашими алгоритмами спать.
‑ Бога нет, ‑ сказал Роби и отправился к себе в угол.
На следующий день, когда мы сели за стол, Роби неожиданно заявил:
‑ Я должен рассказать анекдот.
‑ Валяйте, Роби,‑ согласился я.
‑ Покупатель приходит к продавцу и спрашивает его, какова цена единицы продаваемого им товара. Продавец отвечает, что единица продаваемого товара стоит один рубль. Тогда покупатель говорит: "Вы называете цену в один рубль для того, чтобы я подумал, что цена отлична от рубля. Но цена действительно равна рублю. Для чего вы врете?"
‑ Очень милый анекдот, ‑ сказала теща, ‑ нужно постараться его запомнить.
‑ Почему вы не смеетесь? ‑ спросил Роби.
‑ Видите ли, Роби, ‑ сказал я, ‑ ваш анекдот не очень смешной.
Ситуация не та, при которой это может показаться смешным.
‑ Нет, анекдот смешной, ‑ упрямо сказал Роби, ‑ и вы должны смеяться.
‑ Но как же смеяться, если это не смешно.
‑ Нет, смешно! Я настаиваю, чтобы вы смеялись! Вы обязаны смеяться! Я требую, чтобы вы смеялись, потому что это смешно! Требую, предлагаю, приказываю немедленно, безотлагательно, мгновенно смеяться!
Ха‑ха‑ха‑ха!
Роби был явно вне себя.
Жена положила ложку и сказала, обращаясь ко мне:
‑ Никогда ты не дашь спокойно пообедать. Нашел с кем связываться.
Довел бедного робота своими дурацкими шуточками до истерики.
Вытирая слезы, она вышла из комнаты. За ней, храня молчание, с высоко поднятой головой удалилась теща.
Мы остались с Роби наедине.
Вот когда он развернулся по‑настоящему!
Слово "дурацкими" извлекло из недр расширенного лексикона лавину синонимов.
‑ Дурак! ‑ орал он во всю мощь своих динамиков. ‑ Болван! Тупица!
Кретин! Сумасшедший! Психопат! Шизофреник! Смейся, дегенерат, потому что это смешно! Икс не равен игреку, потому что игрек равен иксу, ха‑ха‑ха‑ха!
Я не хочу до конца описывать эту безобразную сцену. Боюсь, что я вел себя не так, как подобает настоящему мужчине. Осыпаемый градом ругательств, сжав в бессильной ярости кулаки, я трусливо хихикал, пытаясь успокоить разошедшегося робота.
‑ Смейся громче, безмозглая скотина! ‑ не унимался он. ‑ Ха‑ха‑ха‑ха!
На следующий день врач уложил меня в постель из‑за сильного приступа гипертонии...
Роби очень гордился своей способностью распознавать зрительные образы.
Он обладал изумительной зрительной памятью, позволявшей ему узнать из сотни сложных узоров тот, который он однажды видел мельком.
Я старался как мог развивать в нем эти способности.
Летом жена уехала в отпуск, теща гостила у своего сына, и мы с Роби остались одни в квартире.
‑ За тебя я спокойна, ‑ сказала на прощание жена, ‑ Роби будет за тобой ухаживать. Смотри не обижай его.
Стояла жаркая погода, и я, как всегда в это время, сбрил волосы на голове.
Придя из парикмахерской домой, я позвал Роби. Он немедленно явился на мой зов.
‑ Будьте добры, Роби, дайте мне обед.
‑ Вся еда в этой квартире, равно как и все вещи, в ней находящиеся, кроме предметов коммунального оборудования, принадлежат ее владельцу.
Ваше требование я выполнить не могу, так как оно является попыткой присвоения чужой собственности.
‑ Но я же и есть владелец этой квартиры.
Роби подошел ко мне вплотную и внимательно оглядел с ног до головы.
‑ Ваш образ не соответствует образу владельца этой квартиры, хранящемуся в ячейках моей памяти.
‑ Я просто остриг волосы, Роби, но остался при этом тем, кем был раньше.
Неужели вы не помните мой голос?
‑ Голос можно записать на магнитной ленте, ‑ сухо заметил Роби.
‑ Но есть же сотни других признаков, свидетельствующих, что я ‑ это я. Я всегда считал вас способным осознавать такие элементарные вещи.
‑ Внешние образы представляют собой объективную реальность, не зависящую от нашего сознания.
Его напыщенная самоуверенность начинала действовать мне на нервы.
‑ Я с вами давно собираюсь серьезно поговорить, Роби. Мне кажется, что было бы гораздо полезнее для вас не забивать себе память чрезмерно сложными понятиями и побольше думать о выполнении ваших основных обязанностей.
‑ Я предлагаю вам покинуть это помещение, ‑ сказал он скороговоркой. Покинуть, удалиться, исчезнуть, уйти. Я буду применять по отношению к вам физическую силу, насилие, принуждение, удары, побои, избиение, ушибы, травмы, увечье.
К сожалению, я знал, что когда Роби начинал изъясняться подобным образом, то спорить с ним бесполезно.
Кроме того, меня совершенно не прельщала перспектива получить от него оплеуху. Рука у него тяжелая.
Три недели я прожил у своего приятеля и вернулся домой только после приезда жены.
К тому времени у меня уже немного отросли волосы.
...Сейчас Роби полностью освоился в нашей квартире. Все вечера он торчит перед телевизором. Остальное время он самовлюбленно копается в своей схеме, громко насвистывая при этом какой‑то мотивчик. К сожалению, конструктор не снабдил его музыкальным слухом.
Боюсь, что стремление к самоусовершенствованию принимает у Роби уродливые формы. Работы по хозяйству он выполняет очень неохотно и крайне небрежно. Ко всему, что не имеет отношения к его особе, он относится с явным пренебрежением и разговаривает со всеми покровительственным тоном.
Жена пыталась приспособить его для переводов с иностранных языков.
Он с удивительной легкостью зазубрил франко‑русский словарь и теперь с упоением поглощает уйму бульварной литературы. Когда его просят перевести прочитанное, он небрежно отвечает:
‑ Ничего интересного. Прочтете сами.
Я выучил его играть в шахматы. Вначале всё шло гладко, но потом, по‑видимому, логический анализ показал ему, что нечестная игра является наиболее верным способом выигрыша.
Он пользуется каждым удобным случаем, чтобы незаметно переставить мои фигуры на доске.
Однажды в середине партии я обнаружил, что мой король исчез.
‑ Куда вы дели моего короля, Роби?
‑ На третьем ходу вы получили мат, и я его снял, ‑ нахально заявил он.
‑ Но это теоретически невозможно. В течение первых трех ходов нельзя дать мат. Поставьте моего короля на место.
‑ Вам еще нужно поучиться играть, ‑ сказал он, смахивая фигуры с доски.
В последнее время у него появился интерес к стихам. К сожалению, интерес этот односторонний. Он готов часами изучать классиков, чтобы отыскать плохую рифму или неправильный оборот речи. Если это ему удается, то вся квартира содрогается от оглушительного хохота.
Характер его портится с каждым днем.
Только элементарная порядочность удерживает меня от того, чтобы подарить его кому‑нибудь.
Кроме того, мне не хочется огорчать тещу. Они с Роби чувствуют глубокую симпатию друг к другу.
ПОЕЗДКА В ПЕНФИЛД. Современная сказка ‑ Пожалуй, я лучше выпью еще коньяку, ‑ сказал Лин Крэгг.
Подававшая чай служанка многозначительно взглянула на Мефа.
Тот пожал плечами.
‑ Зачем вы так много пьете, Лин? В вашем положении...
‑ В моем положении стаканом больше или меньше уже ничего не решает.
Вчера меня смотрел Уитроу.
‑ Теперь мы справимся сами, Мари, ‑ сказал Меф. ‑ Оставьте нам кекс и коньяк.
Он подождал, пока служанка вышла из комнаты.
‑ Так что вам сказал Уитроу?
‑ Все, что говорит врач в подобных случаях пациенту. Вы не возражаете?
‑ Крэгг протянул руку к бутылке.
‑ Мне, пожалуйста, совсем немного, ‑ сказал Меф.
Несколько минут он молча вертел в пальцах стакан.
‑ Вы знаете, Лин, что труднее всего бывает находить слова утешения. Да и не всегда они нужны, особенно таким людям, как вы. И все же поймите меня правильно... Ведь в подобных случаях всегда остается надежда...
‑ Не нужно, Эзра, ‑ перебил Крэгг. ‑ Я не понимаю обычного стремления друзей прибавить к физическим страданиям еще и пытку надеждой.
‑ Хорошо, не будем больше об этом говорить.
‑ Вы знаете, Эзра, ‑ сказал Крэгг, ‑ что жизнь меня не баловала, но если бы я мог вернуть один‑единственный момент прошлого...
‑ Вы имеете в виду ту историю?
Крэгг кивнул.
‑ Вы никогда мне о ней ничего не рассказывали, Лин. Все, что я знаю...
‑ Я сам старался ее забыть. К сожалению, мы не вольны распоряжаться своей памятью.
‑ Это, кажется, произошло в горах?
‑ Да, в Пенфилде. Ровно сорок лет назад. Завтра ‑ сорокалетие моей свадьбы и моего вдовства. Он отпил большой глоток. ‑ Собственно говоря, я был женат всего пять минут.
‑ И вы думаете, что если бы вам удалось вернуть эти пять минут?..
‑ Признаться, я постоянно об этом думаю. Меня не оставляет мысль, что тогда я... ну, словом, вел себя не наилучшим образом. Были возможности, которых я не использовал.
‑ Это всегда так кажется, ‑ сказал Меф.
‑ Возможно. Но тут, пожалуй, особый случай. С того момента, как Ингрид потеряла равновесие, было совершенно очевидно, что она полетит в пропасть. Я достаточно хорошо владею лыжными поворотами на спусках и еще мог...
‑ Глупости! ‑ возразил Меф. ‑ Вся эта картина придумана вами потом.
Таково свойство человеческой психики. Мы неизбежно...
‑ Нет, Эзра. Просто тогда на мгновение меня охватило какое‑то оцепенение. Странное фаталистическое предчувствие неизбежности беды, и сейчас я готов продать душу дьяволу только за это единственное мгновение. Я так отчетливо представляю себе, что тогда нужно было делать!
Меф подошел к камину и стал спиной к огню.
‑ Мне очень жаль, Лин, ‑ сказал он после долгой паузы. ‑ По всем канонам я бы должен был теперь повести вас в лабораторию, усадить в машину времени и отправить путешествовать в прошлое. К сожалению, так бывает только в фантастических рассказах. Поток времени необратим, но если бы даже сам дьявол бросил вас в прошлое, то все события в вашей новой системе отсчета были бы строго детерминированы еще не существующим будущим. Петлю времени нельзя представить себе иначе, как петлю. Надеюсь, вы меня поняли?
‑ Понял, ‑ невесело усмехнулся Крэгг. ‑ Я недавно прочитал рассказ.
Человек, попавший в далекое прошлое, раздавил там бабочку, и от этого в будущем изменилось все: политический строй, орфография и еще что‑то.
Это вы имели в виду?
‑ Примерно это, хотя фантасты всегда склонны к преувеличениям.
Причинно‑следственные связи могут быть различно локализированы в пространстве и во времени. Трудно представить себе последствия смерти Наполеона в младенческом возрасте, но, право, Лин, если бы ваша далекая прародительница избрала себе другого супруга, мир, в котором мы живем, изменился бы очень мало.
‑ Благодарю вас! ‑ сказал Крэгг. ‑ И это все, что мог мне сообщить философ и лучший физик Дономаги Эзра Меф?
Меф развел руками:
‑ Вы преувеличиваете возможности науки, Лин, особенно там, где это касается времени. Чем больше мы вдумываемся в его природу, тем сумбурнее и противоречивее наши представления о нем. Ведь даже теория относительности...
‑Ладно, ‑ сказал Крэгг, опорожняя стакан, ‑ я вижу, что действительно лучше иметь дело с Сатаной, чем с вашим братом. Не буду больше вам надоедать.
‑ Пожалуй, я вас провожу, ‑ сказал Меф.
‑ Не стоит, тут два шага. За двадцать лет я так изучил дорогу, что могу пройти с закрытыми глазами. Спокойной ночи!
‑ Спокойной ночи! ‑ ответил Меф.
Крэгг долго не мог попасть ключом в замочную скважину. Его сильно покачивало. В доме непрерывно звонил телефон.
Открыв наконец дверь, он в темноте подошел к аппарату.
‑ Слушаю!
‑ Алло, Лин! Говорит Меф. Все в порядке?
‑ В порядке.
‑ Ложитесь спать. Уже двенадцать часов.
‑ Самое время продать душу дьяволу!
‑ Ладно, только не продешевите. ‑ Меф положил трубку.
‑ К вашим услугам, доктор Крэгг.
Лин включил настольную лампу. В кресле у книжного шкафа сидел незнакомый человек в красном костюме, облегавшем сухощавую фигуру, и черном плаще, накинутом на плечи.
‑ К вашим услугам, доктор Крэгг, ‑ повторил незнакомец.
‑ Простите, ‑ растерянно сказал Крэгг, ‑ но мне кажется...
‑ Что вы, уйдя от одного литературного штампа, попали в другой? Не так ли? ‑ усмехнулся посетитель. ‑ К сожалению, вне этих штампов проблема путешествий во времени неразрешима. Либо машина времени, либо... я.
Итак, чем могу быть полезен?
Крэгг сел в кресло и потер лоб.
‑ Не беспокойтесь, я не призрак, ‑ сказал гость, кладя ногу на ногу.
‑ Да, но...
‑ Ах это?! ‑ он похлопал рукой по щегольскому лакированному копыту, торчавшему из‑под штанины. ‑ Пусть это вас не смущает. Мода давно прошедшего времени. Гораздо удобнее и элегантней, чем ботинки.
Крэгг невольно бросил взгляд на плащ, прикрывавший спину незнакомца.
‑ Вот оно что! ‑ нахмурился тот и сбросил плащ. ‑ Что ж, вполне понятный вопрос, если учесть все нелепости, которые выдумывали о нас попы на протяжении столетий. Я понимаю, дорогой доктор, всю грубость и неуместность постановки эксперимента подобного рода, но если бы я... то есть я хотел сказать, что если бы вы... ну, словом, если бы такой эксперимент был допустим с этической точки зрения, то вы бы собственными глазами убедились, что никаких признаков хвоста нет. Все это ‑ наглая клевета!
‑ Кто вы такой? ‑ спросил Крэгг.
Гость снова сел.
‑ Такой же человек, как и вы, ‑ сказал он, накидывая плащ. ‑ Вам что‑нибудь приходилось слышать о цикличности развития всего сущего?
‑ Приходилось. Развитие по спирали.
‑ Пусть по спирали, ‑ согласился гость, ‑ это дела не меняет. Так вот, мы с вами находимся на различных витках этой спирали. Я ‑ представитель цивилизации, которая предшествовала вашей. То, чего достигла наша наука:
личное бессмертие, способность управлять временем, кое‑какие трюки с трансформацией, ‑ неизбежно вызывало в невежественных умах людей вашего цикла суеверные представления о нечистой силе. Поэтому немногие сохранившиеся до сего времени представители нашей эры предпочитают не афишировать своего существования.
‑ Ерунда! ‑ сказал Крэгг. ‑ Этого быть не может!
‑ Ну, а если бы на моем месте был пришелец из космоса, ‑ спросил гость, ‑ вы поверили бы в реальность его посещения?
‑ Не знаю, может быть, я поверил бы, но пришелец из космоса не пытался бы купить мою душу.
‑ Фу! ‑ На лице незнакомца появилось выражение гадливости. ‑ Неужели вы верите в эти сказки?! Могу ли я ‑ представитель воинствующего атеизма, пугало всех церковников, заниматься подобной мистификацией?
‑ Зачем же тогда вы ‑ здесь? ‑ спросил Крэгг.
‑ Из чисто научного интереса. Я занимаюсь проблемой переноса во времени и не могу без согласия объекта...
‑ Это правда?! ‑ Крэгг вскочил, чуть не опрокинув кресло. ‑ Вы могли бы меня отправить на сорок лет назад?!
Незнакомец пожал плечами.
‑ А почему бы и нет? Правда, с некоторыми ограничениями.
Детерминизм причинно‑следственных связей...
‑ Я это уже сегодня слышал, ‑ перебил Крэгг.
‑ Знаю, ‑ усмехнулся гость. ‑ Итак, вы готовы?
‑ Готов!
‑ Отлично! ‑ Он снял со своей руки часы. ‑ Ровно сорок лет?
Крэгг кивнул.
‑ Пожалуйста! ‑ Он перевел стрелки и застегнул ремешок на руке Лина. В тот момент, когда вы захотите начать трансформацию, нажмите эту кнопку.
Крэгг взглянул на циферблат, украшенный непонятными знаками.
‑ Что это такое?
‑ Не знаю, как вам лучше объяснить, ‑ замялся незнакомец. ‑ Человеку суеверному я бы сказал, что это ‑ волшебные часы, физику был бы ближе термин ‑ генератор поля отрицательной вероятности, хотя что это за поле, он бы так и не понял, но для вас, дорогой доктор Крэгг, ведь все равно. Важно, что механизм, который у вас сейчас на руке, просто средство перенестись в прошлое. Надеюсь, вы удовлетворены?
‑ Да, ‑ не очень уверенно ответил Крэгг.
‑ Раньше, чем я вас покину, ‑ сказал гость, ‑ мне нужно предупредить вас о трех существенных обстоятельствах: во‑первых, при всем моем глубоком уважении к памятникам литературы, я не могу не отметить ряд грубых неточностей, допущенных господином Гете. Приобретя с моей помощью молодость, Фауст никак не мог сохранить жизненный опыт старца, о чем, впрочем, свидетельствует его нелепое поведение во всей этой истории. В нашем эксперименте, помолодев на сорок лет, вы лишитесь всяких знаний, приобретенных за это время. Если вы все же хотите что‑то удержать в памяти, думайте об этом в период трансформации. Во‑вторых, вероятно, вы знаете, что физическое тело не может одновременно находиться в различных местах.
Поэтому приступайте к трансформации в той точке пространства, в которой находились в это время сорок лет назад. Иначе я не отвечаю за последствия. Вы меня поняли?
Крэгг кивнул головой.
‑ И наконец, снова о причинно‑следственных связях. В старой ситуации вы можете вести себя иначе, чем в первый раз. Однако, к чему это приведет, заранее предсказать нельзя. Здесь возможны... э‑э‑э... различные варианты, определяемые степенью пространственно‑временной локальности все тех же связей. Впрочем, вы это уже знаете. Засим... ‑ он отвесил низкий поклон. Ах, Сатана! Я, кажется, здесь немного наследил своими копытами! Это, знаете ли, одно из неудобств...
‑ Пустяки! ‑ сказал Крэгг.
‑ Прошу великодушно извинить. Сейчас я исчезну. Боюсь, что вам придется после этого проветрить. Сернистое топливо. К сожалению, современная химия ничего другого для трансформации пока предложить не может. Желаю успеха!
Крэгг подождал, пока рассеется желтоватое облако дыма, и подошел к телефону:
‑ Таксомоторный парк? Прошу прислать машину. Улица Грено, дом три.
Что?
Нет, за город. Мне срочно нужно в Пенфилд.
‑ Въезжаем в Пенфилд, ‑ сказал шофер.
Крэгг открыл глаза.
Э т о б ы л н е т о т П е н ф и л д. Ярко освещенные окна многоэтажных домов мелькали по обе стороны улицы.
‑ Вам в гостиницу?
‑ Да. Вы хорошо знаете город?
Шофер удивленно взглянул на него.
‑ Еще бы! Мне уже много лет приходится возить сюда лыжников. Из всех зимних курортов...
‑ А вы не помните, тут на горе жил священник. Маленький домик на самой вершине.
‑ Помер, ‑ сказал шофер. ‑ Лет пять как похоронили. Теперь тут другой священник, живет в городе, возле церкви. Мне и туда случалось возить... По всяким делам, ‑ добавил он, помолчав.
‑ Я хотел бы проехать по городу, ‑ сказал Крэгг.
‑ Что ж, это можно, ‑ согласился шофер.
Крэгг смотрел в окно. Н е т, э т о б ы л р е ш и т е л ь н о д р у г о й П е н ф и л д.
‑ А вот ‑ фуникулер, ‑ сказал шофер. ‑ Теперь многие предпочитают подниматься наверх в фуникулере. Времена меняются, и даже лыжный спорт...
‑ Ладно, везите меня в гостиницу, ‑ перебил Крэгг.
Мимо промелькнуло старинное здание ратуши. Стрелки часов на башне показывали два часа.
Крэгг узнал это место. Тут вот, направо, должна быть гостиница.
‑ Приехали, ‑ сказал шофер, останавливая машину.
‑ Это не та гостиница.
‑ Другой здесь нет.
‑ Раньше была, ‑ сказал Крэгг, вглядываясь в здание.
‑ Была деревянная, а потом на ее месте построили эту.
‑ Вы в этом уверены?
Шофер пожал плечами:
‑ Что я, дурачить вас буду?
‑ Хорошо, ‑ сказал Крэгг, ‑ можете ехать назад, я тут останусь.
Он вышел на тротуар.
‑ Приятно покататься! ‑ сказал шофер, пряча деньги в карман. ‑ Снег сейчас превосходный. Если вам нужны лыжи получше, советую...
‑ Хватит! ‑ Крэгг со злобой захлопнул дверцу.
...В пустом вестибюле за конторкой дремала дежурная.
‑ Мне нужен номер во втором этаже с окнами на площадь, ‑ сказал Крэгг.
‑ Вы надолго к нам?
‑ Не знаю. Может быть... ‑ Крэгг запнулся. ‑ Может быть, на несколько дней.
‑ Покататься на лыжах?
‑ Какое это имеет значение? ‑ раздраженно спросил он.
Дежурная улыбнулась.
‑ Решительно никакого. Заполните, пожалуйста, карточку. ‑ Она протянула ему белый листок, на котором Крэгг написал свою фамилию и адрес.
‑ Все?
‑ Все. Пойдемте, я покажу вам номер. Где ваши вещи?
‑ Пришлют завтра.
Они поднялись во второй этаж. Дежурная сняла с доски ключ и открыла дверь.
‑ Вот этот.
Крэгг подошел к окну. З д а н и е р а т у ш и в и д н е л о с ь ч у т ь л е в е е, ч е м е м у с л е д о в а л о б ы.
‑ Эта комната мне не подходит. А что рядом?
‑ Номер рядом свободен, но там еще не прибрано. Оттуда выехали только вечером.
‑ Это неважно.
‑ Да, но сейчас нет горничной.
‑ Я сказал, что это не имеет значения!
‑ Хорошо, ‑ вздохнула дежурная, ‑ если вы настаиваете, я сейчас постелю.
Кажется, это было то, что нужно, но кровать стояла у д р у г о й с т е н ы.
Крэгг подождал, пока дежурная расстелила простыни.
‑ Спасибо! Больше ничего не надо. Я ложусь спать.
‑ Спокойной ночи! Вас утром будить?
‑ Утром? ‑ Казалось, он не понял вопроса. ‑ Ах, утром! Как хотите, это уже не существенно.
Дежурная фыркнула и вышла из комнаты.
Крэгг отдернул штору, передвинул кровать к противоположной стене и, погасив свет, начал раздеваться.
Он долго лежал, глядя на узор обоев, пока блик луны не переместился к изголовью кровати. Тогда, зажмурив глаза, он нажал кнопку на часах...
"Если вы хотите удержать что‑то в памяти, думайте об этом в период трансформации".
...Объезжая пень, она резко завернула влево и потеряла равновесие.
Когда ей удалось стать второй лыжей на снег, она вскрикнула, обрыв был всего в нескольких метрах. Она поняла, что тормозить уже поздно, и упала на левый бок. Большой пласт снега под ней стал медленно оседать вниз...
Крэгг проснулся со странным ощущением тяжести в голове. Лучи утреннего солнца били в глаза, проникая сквозь закрытые веки. Он перевернулся на бок, пытаясь вспомнить, что произошло вчера.
Кажется, вчера они с Ингрид до двух часов ночи катались на лыжах при лунном свете. Потом, в холле, она сказала... Ах, черт! Крэгг вскочил и торопливо начал натягивать на себя еще не просохший со вчерашнего дня свитер. Проспать в такой день!
Сбегая по лестнице, он чуть не сбил с ног поднимавшуюся наверх хозяйку в накрахмаленном чепце и ослепительно белом переднике.
‑ Торопитесь, господин Крэгг! ‑ На ее лице появилось добродушно‑хитрое выражение. ‑ Барышня вас уже давно ждет. Смотрите, как бы...
Крэгг в два прыжка осилил оставшиеся ступеньки.
‑ Ингрид!
‑ А мой совет: до обрученья не целуй его! ‑ пропела Ингрид, оправляя прическу. ‑ Садитесь лучше пить кофе. Признаться, я уже начала думать, что вы, раскаявшись в своем безрассудстве, умчались в город, покинув обманутую Маргариту.
...Когда ей удалось стать второй лыжей на снег, она вскрикнула...
‑ Не знаю, что со мной случилось, ‑ сказал Крэгг, размешивая сахар. ‑ Я обычно так рано встаю.
‑ Вы нездоровы?
‑ Н‑н‑нет.
‑ Сожаление об утерянной свободе?
‑ Что вы, Ингрид!
‑ Тогда смажьте мои лыжи. Мы поднимемся наверх в фуникулере, а спустимся...
‑ Нет!! ‑ Крэгг опрокинул чашку на скатерть. ‑ Не нужно спускаться на лыжах!
‑ Что с вами, Лин?! ‑ спросила Ингрид, стряхивая кофе с платья. Право, вы нездоровы. С каких пор?..
‑ Там... ‑ Он закрыл глаза руками.
...Объезжая пень, она резко завернула влево и потеряла равновесие...
‑ Там... пни! Я... боюсь, Ингрид! Умоляю вас, пойдем назад по дороге! Мы можем спуститься в фуникулере.
Ингрид надула губы.
‑ Странно, вчера вы не боялись никаких пней, ‑ сказала она, вставая. Даже ночью не боялись. Вообще, вы сегодня странно себя ведете, Еще не поздно...
‑ Ингрид!
‑ Перестаньте, Лин! У меня нет никакого желания тащиться три километра пешком под руку со своим добродетельным и трусливым супругом или стать всеобщим посмешищем, спускаясь в фуникулере. Я иду переодеваться. В вашем распоряжении десять минут, чтобы подумать. Если вы все это делаете против своей воли, то еще есть возможность...
‑ Хорошо, ‑ сказал Крэгг, ‑ сейчас смажу ваши лыжи...
... ‑ Согласен ли ты взять в жены эту женщину?
...Обрыв был всего в нескольких метрах. Она поняла, что тормозить уже поздно, и упала на левый бок...
‑ Да.
‑ А ты согласна взять себе в мужья этого мужчину?
‑ Согласна.
‑ Распишитесь...
Церемония окончилась.
‑ Ну? ‑ прикрепляя лыжи, Ингрид снизу взглянула на Крэгга. В ее глазах был вызов. ‑ Вы готовы?
Крэгг кивнул.
‑ Поехали!
Ингрид взмахнула палками и вырвалась вперед...
Крэггу казалось, что все это он уже однажды видел во сне: и синевато‑белый снег, и фонтаны пыли, вырывающиеся из‑под ног Ингрид на поворотах, и красный шарф, полощущий на ветру, и яркое солнце, слепящее глаза.
Впереди одиноко маячила старая сосна. Ингрид мелькнула рядом с ней. Д а л ь ш е в с н е г у д о л ж е н б ы л т о р ч а т ь п е н ь.
...Объезжая пень, она резко завернула влево и потеряла равновесие...
Ингрид вошла в правый поворот. В правый! Крэгг облегченно вздохнул.
‑ Не так уж много пней, ‑ крикнула она, резко заворачивая влево. ‑ Все ваши страхи... ‑ Взглянув на ехавшего сзади Крэгга, она потеряла равновесие.
Правая лыжа взметнулась вверх.
Крэгг присел и, оттолкнувшись изо всех сил палками, помчался ей наперерез.
Они столкнулись в нескольких метрах от обрыва.
Уже падая в пропасть, он услышал пронзительный крик Ингрид. Дальше весь мир потонул в нестерпимо яркой вспышке света.
‑ Вот ваша газета, доктор Меф, ‑ сказала служанка.
Эзра Меф допил кофе и надел очки.
Несколько минут он с брезгливым выражением лица просматривал сообщения о событиях в Индо‑Китае. Затем, пробежав статью о новом методе лечения ревматизма, взглянул на последнюю страницу. Его внимание привлекла заметка, напечатанная петитом и обрамленная черной каймой.
В номере гостиницы курорта Пенфилд скончался известный ученый‑филолог, профессор государственного университета Дономаги, доктор Лин Крэгг. Наша наука потеряла в его лице...
Меф сложил газету и прошел в спальню.
‑ Нет, Мари, ‑ сказал он служанке, ‑ этот пиджак повесьте в шкаф, я надену черный костюм.
‑ С утра? ‑ спросила Мари.
‑ Да, у меня сегодня траур. Нужно еще выполнить кое‑какие формальности.
‑ Кто‑нибудь умер?
‑ Лин Крэгг.
‑ Бедняга! ‑ Мари достала из шкафа костюм. ‑ Он очень плохо выглядел последние дни. А вы его вчера даже не проводили!
‑ Это случилось в Пенфилде, ‑ сказал Меф. ‑ Кажется, он поехал кататься на лыжах.
‑ Господи! В его‑то годы! Вероятно, на что‑нибудь налетел!
‑ Вероятно, если исходить из представлений пространственно‑временного континуума. Ах, Сатана!..
‑ Ну, что еще случилось, доктор Меф? ‑ спросила служанка.
‑ Опять куда‑то задевался рожок для обуви! Вы не представляете, какая мука ‑ натягивать эти модные ботинки на мои старые копыта!
УТКА В СМЕТАНЕ  Откровенно говоря, я люблю вкусно поесть. Не вижу причины это скрывать, потому что ведь от гурмана до обжоры, как принято нынче выражаться, дистанция огромного размера Просто я считаю что каждое блюдо должно быть приготовлено наилучшим образом. Возьмем, к примеру, обыкновенный кусок мяса.
Можно его кинуть в кастрюлю и сварить, можно перемолоть на котлеты, а можно, потушив в вине с грибами и пряностями, создать произведение кулинарного искусства.
К сожалению, в наше время люди начали забывать, что еда ‑ это прежде всего удовольствие. Увы, канули в Лету придорожные кабачки, где голодного путника ждала у пылающего очага утка, поджаренная на вертеле. Кстати, об утках: уверяю вас, что обычная газовая плита дает возможность приготовить утку ничуть не хуже, чем это делалось нашими предками. Просто нужно перед тем, как поставить ее в сильно нагретую духовку, обмазать всю тушку толстым слоем сметаны. Если вы при этом проявите достаточно внимания и не дадите утке перестоять, ваши труды будут вознаграждены восхитительной румяной корочкой, тающей во рту.
Многие считают, что утку нужно жарить с яблоками. Глупости!
Наилучший гарнир ‑ моченая брусника. Не забудьте положить внутрь утки, так сказать в ее недра, несколько зернышек душистого перца, немного укропа и лавровый лист. Это придает блюду ни с чем не сравнимый аромат.
Был воскресный день, и я только посадил утку в духовку, как раздался звонок в передней.
‑ Это, наверное, почта, ‑ сказала жена ‑ Пойди открой.
У меня очень обширная корреспонденция. Не буду скромничать. Как писатель‑фантаст, я пользуюсь большой известностью. После выхода книги меня буквально засыпают письмами. Пишут обычно всякую галиматью, но я бережно храню все эти листки, чаще всего нацарапанные корявым почерком со множеством ошибок, храню потому, что ведь это, что ни говори, часть моей славы.
Когда ко мне приходят гости, особенно собратья по перу, я люблю достать папки с письмами и похвастать ими.
К сожалению, дело не всегда ограничивается посланиями. Мне часто звонят по телефону. У меня уже выработалась особая система уклоняться от просьб "уделить несколько минут для очень важного разговора". Все это или графоманы, или восторженные юнцы, принимающие всерьез то, что я пишу.
Хуже, когда они являются без предварительного звонка. Тут, хочешь не хочешь, приходится тратить на них время. Иногда мне даже всучивают рукописи, которые я, признаться, никогда не читаю. Держу некоторое время у себя, а потом отвечаю по почте, что, дескать, замысел не лишен интереса, но нужно больше обращать внимания на язык и тщательнее работать над сюжетом. Как‑то все‑таки приходится заботиться о своей популярности.
Итак, я пошел открыть дверь.
Это был не почтальон. Переминавшийся с ноги на ногу человек мало походил на моих обычных посетителей. На вид ему было лет сорок пять. Под глубоко запавшими глазами красовались набрякшие мешки, какие бывают у хронических алкоголиков. Длинный, немного свернутый на сторону нос и оттопыренные уши тоже не придавали особой привлекательности своему владельцу. Хотя на улице шел снег, он был без пальто и шапки. Снежинки таяли на его голове с наголо остриженными волосами. Облачен он был в дешевый, видно только что купленный, костюм, слишком широкий в плечах. Рукава же были настолько коротки, что из них сантиметров на десять торчали руки в черной сатиновой рубашке. Шею он обвязал клетчатым шарфом, концы которого болтались на груди.
В людях я разбираюсь хорошо. Не дожидаясь горькой исповеди о перипетиях, приведших его к положению просителя, я достал из кошелька 40 копеек и протянул ему.
Посетитель нетерпеливым жестом отмахнулся от денег и бесцеремонно переступил порог.
‑ Вы ошибаетесь. ‑ К моему удивлению, он навал меня по имени и отчеству.
‑ Я к вам по делу, и притом весьма срочному. Прошу уделить мне несколько минут.
Он взглянул на свои ноги, обутые в огромные рабочие ботинки, такие же новые, как и его костюм, потоптался нерешительно на месте и вдруг направился в комнаты.
Обескураженный, я последовал за ним.
‑ Ну‑с? ‑ Мы сидели в кабинете, я за столом, он ‑ в кресле напротив. Чем же я обязан вашему визиту?
Я постарался задать этот вопрос ледяным тоном, тем самым, который уже не раз отпугивал непрошеных посетителей.
‑ Сейчас. ‑ Он провел ладонью по мокрой голове и вытер руку о пиджак. Сейчас я вам все объясню, но только разговор должен остаться между нами.
С меня этого было достаточно. Мне совершенно не хотелось выслушивать признания о загубленной жизни. Вот сейчас он скажет: "Дело в том, что я вернулся..."
‑ Дело в том, ‑ сказал посетитель, ‑ дело в том... ‑ он запнулся и сморщил лицо, как будто проглотил что‑то очень невкусное, ‑ дело в том, что я прибыл с другой планеты.
Это было так примитивно, что я рассмеялся. Моему перу принадлежат десятка два подобных рассказов, и у меня выработался полный иммунитет ко всякой фантастической ерунде. Вместе с тем, мой опыт в таких делах давал мне возможность быстро и, я бы сказал, элегантно разоблачить любого проходимца.
Что ж, это было даже занятно.
‑ С другой планеты? ‑ В моем голосе не было и следов удивления. ‑ С  какой же именно?
Он пожал плечами.
‑ Как вам сказать? Ведь ее название ничего вам не даст, оно на Земле неизвестно.
‑ Неважно! ‑ Я снял с полки энциклопедический словарь и отыскал карту звездного неба. ‑ Покажите мне хотя бы место, где она находится, эта ваша планета.
Он близоруко прищурился и, поводив пальцем по карте, ткнул в одно из звездных скоплений.
‑ Вот тут. С Земли она должна была бы наблюдаться в этом созвездии.
Однако ни в один из телескопов вы ее увидеть не сможете. Ни ее, ни звезду, вокруг которой она обращается.
‑ Почему же?
‑ Это не имеет значения. ‑ Он опять поморщился. ‑ Слишком долго объяснять.
‑ На каком же расстоянии она находится от Земли?
‑ На каком расстоянии? ‑ растерянно переспросил он. ‑ На каком расстоянии? Это... смотря как считать...
‑ А как вы привыкли считать звездные расстояния? Может быть, в километрах? ‑ Я вложил в этот вопрос столько иронии, что лишь болван не мог ее почувствовать.
‑ В километрах? Право, не знаю... Нет, в километрах нельзя.
‑ Почему?
‑ Не получается. Километры, ведь они...
‑ Разные? ‑ насмешливо переспросил я.
‑ Вот‑вот, ‑ радостно заулыбался он, ‑ именно разные.
‑ Тогда, может быть, в парсеках или в световых годах?
‑ Пожалуй, можно в световых годах. Что‑то около... двух тысяч лет.
‑ Около?
‑ Да, около. Я, признаться, никогда точно не интересовался.
Тут я ему нанес новый удар:
‑ Сколько же времени вам пришлось сюда лететь?
‑ Я не знаю. ‑ Он как‑то беспомощно огляделся вокруг. ‑ Право, не знаю... Ведь те понятия о времени и пространстве...
Видно было, что он запутался. Еще два вопроса, и я его загоню в угол.
‑ Когда вы прилетели?
‑ Двадцать лет назад.
‑ Что?!
Только идиот мог отвечать подобным образом. Он даже не пытался придать своим ответам хоть какую‑то видимость правдоподобия. Сумасшедший? Но тогда, чтобы поскорее его спровадить, нужно менять тактику. Говорят, что сумасшедшие обладают редким упрямством. С ними нужно во всем соглашаться, иначе дело может принять совсем скверный оборот.
‑ Где же вы были все это время? ‑ спросил я участливым тоном.
‑ Там. ‑ Он ткнул пальцем по направлению потолка. ‑ На орбите.
Неопознанные летающие объекты. Слышали?
‑ Слыхал. Значит, вы были на этом, как его, летающем блюдце?
Он утвердительно кивнул головой.
‑ Чем же вы там занимались все двадцать лет?
‑ Чем занимался?! ‑ Он неожиданно пришел в бешенство. ‑ Идиотский вопрос! Чем занимался?! Всем занимался! Расшифровывал ваши передачи по эфиру, наблюдал, держал связь с Комитетом. Попробовали бы вы, вот так, двадцать лет на орбите! Двадцать лет питаться одной синтетикой! Чем занимался?!! Это вам не за столом сидеть, рассказики пописывать.
Я взглянул на часы. Пора было полить утку вытопившимся жиром, иначе корочка пересохнет. Однако оставлять такого субъекта одного в кабинете мне очень не хотелось. О, злополучная писательская доля! Чего только не приходится терпеть.
‑ Действительно, это должно быть очень тяжело, ‑ примирительно cказал я.
‑ Двадцать лет не слезать с блюдца, не каждый выдержит. Видеть под собой землю и не иметь возможности побывать там, с ума сойти можно.
‑ Бывал я на земле, ‑ мрачно произнес он. ‑ Бывал, но не надолго.
Часа по четыре. Больше в библиотеки ходил, знакомился с книгами. Вот и к вам пришел оттого, что прочитал ваш роман.
Час от часу не легче! Гибрид сумасшедшего с почитателем.
‑ Так вот, ‑ продолжал он, ‑ пришел я к вам, потому что вы пишете о внеземных контактах.
‑ Ну и что же?
‑ А то, что я заболел. Психика не выдерживает больше на орбите.
Понятно?
Через месяц у меня сеанс связи с Комитетом, я сообщу им свое решение насчет Земли, а пока придется мне пожить у вас, привести себя немного в порядок, накопить жизненной силы для сеанса, а то ничего из этого не получится.
‑ Из чего не получится? ‑ Я чувствовал, что еще немного, и я окончательно потеряю терпение. Пусть он сумасшедший, но я тоже имею нервы. ‑ Простите, я не понял, что именно не получится.
‑ Сеанс связи не получится. Жизненных сил не хватит, а по радио очень долго. Сами понимаете, две тысячи световых лет.
‑ Ну и что?
‑ А то, что останетесь без помощи еще на неопределенное время.
‑ В чем же вы собираетесь нам помогать? ‑ Я задавал вопросы уже совершенно машинально. В мыслях у меня была только утка, которую нужно было вынуть из духовки. ‑ В какой же помощи мы, по‑вашему, нуждаемся?
Он пренебрежительно ухмыльнулся.
‑ Во всех областях. Разве ваши знания можно сравнить с нашими? Вы можете получить все: долголетие, управление силой тяжести, раскрытие тайн биологического синтеза, преодоление времени и пространства. Неужели этого мало за то, что я месяц посплю у вас тут на диване? Нам нужны такие люди, как вы, любознательные, одаренные фантазией. Поверьте, что для вас этот месяц тоже не пропадет даром. На свою ответственность, еще до получения санкции Комитета, я начну вводить вас в курс высших наук, вы станете первым просветителем новой эпохи, ведь наши методы обучения...
‑ Хватит! ‑ Я встал и подошел к нему вплотную. ‑ Вы попали не по адресу.
Для этого есть Академия наук, обратитесь туда, и поймите же наконец, что я больше не могу тратить на вас свое время.
‑ Академия наук? ‑ Он тоже встал. ‑ Я ведь не могу туда обратиться без ведома Комитета. Может быть, через месяц, когда...
‑ Делайте, что хотите, а я вам ничем помочь не могу.
‑ И пожить не дадите?
‑ Не дам. Мой дом не гостиница. Хотите отдохнуть ‑ снимите себе номер и отдыхайте, сколько влезет, а меня, прошу покорно, оставьте в покое!
Он скривил рот и задергал плечом. Похоже было на то, что сейчас меня угостят прелестным зрелищем искусно симулированного припадка.
Я принципиальный противник всякой благотворительности, превышающей сумму в один рубль, но тут был готов на что угодно, лишь бы отделаться от этого психопата.
‑ Вот, ‑ сказал я, достав из стола деньги, ‑ купите себе шапку и пообедайте.
Он молча сунул в карман десятирублевую бумажку и пошел к выходу, добившись, по‑видимому, того, чего хотел.
Я запер за ним дверь с тем смутным чувством недовольства собой, какое испытывает каждый из нас, когда кто‑нибудь его одурачит.
Впрочем, дурное настроение вмиг развеялось, как только я вошел в кухню.
Все оказалось в порядке. Покрытая аппетитнейшей розовой корочкой, утка уже красовалась на столе рядом с запотевшим хрустальным графинчиком.
‑ Кто это у тебя был? ‑ спросила жена, подавая бруснику.
‑ Какой‑то сумасшедший, да и аферист к тому же.
Наполнив рюмку, я взглянул в окно. Снег валил вовсю, крупными хлопьями.
Мой посетитель все еще болтался во дворе. Он ежился от холода и как‑то по‑птичьи вертел головой. Потом он поднял руки, медленно взмыл вверх, повисел несколько секунд неподвижно, а затем, стремительно набирая скорость, скрылся в облаках.
‑ Удивительное нахальство! ‑ сказала жена. Не дадут человеку творческого труда отдохнуть даже в воскресенье.
ВЗАИМОПОНИМАНИЕ ВОЗМОЖНО  ‑ Это ‑ больной Вахромеев, профессор. Я вам уже докладывал. ‑ Врач положил на стол историю болезни.
Профессор походил на эффелевского бога Саваофа. У него была лохматая седая борода и простодушный взгляд, свойственный только карманным воришкам и очень опытным психиатрам. Этот взгляд с профессиональной точностью отметил и асимметрию лица больного, и то, как, закрывая дверь, он посмотрел себе под ноги, и неуверенную походку.
‑ Разденьтесь!
Больной скинул халат и торопливо стянул рубаху.
Профессор вел осмотр быстро и элегантно, как будто играл в давно знакомую и очень увлекательную игру. Дважды он удовлетворенно хмыкнул.
Патологические рефлексы. Классический случай, прямо хоть сейчас ‑ на демонстрацию студентам.
‑ Так... Одевайтесь!
Несколько минут он листал историю болезни.
‑ Так что вас беспокоит?
Больной усмехнулся.
‑ Этот вопрос я должен бы задать вам.
‑ В каком смысле?
‑ Ведь вы меня держите в сумасшедшем доме, а не я вас.
‑ Ловко! ‑ захохотал профессор.‑Ловко вы меня поддели! Я вижу, вам пальца в рот не клади! Однако... ‑ Он снова стал серьезным и взглянул на первую страницу истории болезни. ‑ Однако, Дмитрий Степанович, во‑первых, здесь не сумасшедший дом, а клиника неврозов, а во‑вторых, скажите, вам когда‑нибудь приходилось видеть сумасшедшего?
Вахромеев задумался.
‑ Ну как? ‑ спросил профессор, отметив про себя, что больной погрузился в воспоминания, видимо забыв об окружающей обстановке. ‑ Приходилось?
‑ Приходилось.
‑ Находите ли вы какое‑нибудь сходство между вашим поведением и поведением того сумасшедшего?
‑ Нет.
‑ Вот видите. Даже вам, человеку неискушенному, ясна разница. Так неужели вы думаете, что я, врач с пятидесятилетним стажем, не способен отличить нормального человека от сумасшедшего?
‑ Не знаю. Во всяком случае, я здесь. Тогда объясните, зачем меня сюда привезли.
‑ Вот это другой вопрос! Попробуем сообща найти на него ответ.
Профессор вытащил из кармана серебряный портсигар с монограммой.
Почувствовав запах табачного дыма, Вахромеев сглотнул слюну.
‑ Пожалуйста, курите! ‑ Профессор протянул ему портсигар и щелкнул зажигалкой. ‑ Итак... почему вы находитесь тут на излечении? Прежде всего потому, что у вас налицо признаки функционального расстройства центральной нервной системы. С сумасшествием это имеет так же мало общего, как понос с раком желудка. Ваше заболевание излечивается полностью. Пройдете курс лечения, и мы с вами распрощаемся навсегда.
Вахромеев посмотрел под стол.
‑ Вы что‑нибудь потеряли? ‑ спросил профессор, многозначительно взглянув на врача.
‑ Нет... Сколько времени продлится лечение?
‑ Это во многом зависит от вас. В таких случаях очень важно полное взаимопонимание между лечащим врачом и пациентом. Мы поможем вам, а вы поможете нам. Согласны?
‑ Согласен, ‑ вздохнул Вахромеев. ‑ Что же от меня требуется?
‑ Прежде всего расскажите об этой крысе.
‑ Что рассказывать?
‑ Какая она, большая или маленькая?
‑ Подкрысок.
Профессор удивленно поднял брови:
‑ Что значит "подкрысок"?
‑ Подкрысок ‑ это подкрысок, ‑ раздраженно сказал Вахромеев. ‑ Бывает подлещик, бывает подсвинок, а это подкрысок.
‑ Значит, подросток?
‑ Подросток ‑ у людей, у крыс ‑ подкрысок.
‑ Хорошо. Серая или белая?
‑ Черная.
‑ Вот такая? ‑ Профессор нарисовал на листе бумаги очень похожий силуэт крысы.
‑ Такая.
‑ Ясно. Как часто она к вам приходила?
‑ Не она, а он.
‑ Откуда вы это знаете?
‑ Он мне сам сказал.
‑ Гм... Ну, допустим. Так как часто он к вам приходил?
‑ Сначала редко. Он боялся. Если была приотворена дверь, смотрел с порога, в комнату не заходил. Потом я начал, уходя на работу, оставлять ему еду в блюдечке. Что‑нибудь вкусненькое. Вот он и привык ко мне.
‑ Отлично! Что же дальше?
‑ Однажды вечером он пришел и взобрался ко мне на плечо.
‑ Правое или левое?
‑ Какое это имеет значение?!
‑ Просто так, любопытствую.
‑ Левое.
‑ И тогда вы начали с ним разговаривать?
‑ Нет. Недели две он приходил и сидел просто так. Ну, а потом...
‑ Что же было потом?
‑ Заговорил.
‑ На каком же языке он заговорил?
‑ Ни на каком. Просто я начал его понимать.
‑ Телепатически?
‑ Может быть, и телепатически.
‑ А он тоже понимал ваши мысли?
‑ Понимал.
Врач хотел было что‑то сказать, но профессор жестом его остановил.
‑ Скажите, Дмитрий Степанович, ‑ спросил он, ‑ а у вас раньше не было таких ощущений? Ну, скажем, едете вы в трамвае, и вдруг вам начинает казаться, что кто‑то читает ваши мысли. Какой‑то незнакомый вам человек.
‑ Нет... Просто я... сам... иногда... Впрочем, ерунда! Не было такого!
‑ Значит, только с этой... с этим подкрыском?
‑ Да.
‑ О чем же вы разговаривали?
‑ Этого я вам сказать не могу.
‑ Почему?
‑ Не поверите.
Профессор взял в руки узкую ладонь Вахромеева и пристально посмотрел ему в глаза. При этом его взгляд сразу утратил былое простодушие.
‑ Дмитрий Степанович, ‑ сказал он тихо и раздельно, ‑ мы с вами уже говорили, что лечение возможно только при полном взаимопонимании и доверии между нами. Ну, рассказывайте!
Вахромеев как‑то обмяк.
‑ Хорошо! ‑ забормотал он. ‑ Я расскажу, все расскажу, только вы никому не говорите, а то...
‑ Так чго вам говорил подкрысок?
‑ Он говорил, что в общем... ну, словом, их род гораздо древнее нашего.
Что они уже давно пытаются добиться, чтобы люди их оставили в покое, что никакого вреда они никому не причиняют, что люди ведут себя по отношению к ним просто мерзко, что сейчас им уже совсем житья не стало, что они могут многому нас научить, а мы этого не понимаем и... все такое.
‑ Спасибо!
Профессор откинулся в кресле и закрыл глаза. Некоторое время он сидел так, что‑то обдумывая. Затем, видимо приняв решение, поднял глаза на Вахромеева.
‑ Ну что ж, Дмитрий Степанович, попробуем во всем этом разобраться.
Во‑первых, этот ваш подкрысок. Известно ли вам, что при некоторых заболеваниях, в частности при белой горячке, люди видят чертей?
Известно?
Вахромеев кивнул.
‑ Почему же именно чертей? ‑ продолжал профессор. ‑ Да потому, что в глазу есть клетки, имеющие очень сходную форму. В нормальном состоянии человек их не видит, а вот при белой горячке, вследствие расстройства зрения, появляется такая иллюзия. ‑ Профессор нарисовал рядом с силуэтом крысы хвостатого чертика. ‑ Не правда ли, похоже?
‑ Да.
‑ Кстати, а вы, Дмитрий Степанович, никогда не приносили чрезмерных жертв Бахусу?
‑ Кому?
‑ Бахусу. Ну, словом, не злоупотребляли алкоголем?
‑ Нет, я непьющий.
‑ Тем лучше. Просто мне хотелось объяснить вам, почему подобные галлюцинации всегда связаны с чертями или крысами.
Вахромеев неприязненно взглянул на профессора.
‑ Это не галлюцинации, ‑ сказал он, вновь опуская глаза. ‑ Настоящий живой подкрысок.
‑ Допустим, ‑ согласился профессор. ‑ В конце концов, приручить крысенка не так уж трудно. Мне хочется вместе с вами выяснить другое обстоятельство. Вы по профессии?..
‑ Инженер‑электрик.
‑ Великолепно! Значит, культурный человек. Это значительно облегчает мою задачу. Давайте немного порассуждаем. Вот вы говорили о телепатическом общении с этим крысенком.
‑ Подкрыском.
‑ Подкрыском, ‑ кивнул профессор, ‑ именно подкрыском. Я, знаете ли, не из тех, кто отвергает любую идею, только потому, что она не укладывается в существующие концепции. К сожалению, мы еще очень многого не знаем, особенно там, где речь идет о человеческом мозге. В том числе и телепатические явления остаются пока загадкой. Не думайте, что в этой области подвизаются только шарлатаны. Даже сам Бехтерев отдал много времени, чтобы разобраться во всем этом. К сожалению, до сих пор ни один из научно поставленных опытов не подтвердил наличие телепатической связи.
‑ Да, но...
‑ Я предвижу все ваши возражения! ‑ перебил профессор. ‑ Я сам их часто высказываю в споре с теми, кто не проявляет достаточной научной объективности в подходе к этому вопросу. Обычно я привожу такой пример: если бы Исааку Ньютону сказали, что есть возможность видеть людей, находящихся на Луне, и даже разговаривать с ними, он бы наверняка привел неопровержимые доказательства того, что это невозможно. Он просто ничего не знал об электромагнитных волнах. Не допускаем ли мы точно такую же ошибку, когда отождествляем биосвязь на расстоянии с электромагнитными колебаниями?
Может быть, существует иной, еще неизвестный нам вид носителя этой связи?
Тем более что у насекомых что‑то подобное наблюдается. Не правда ли?
‑ Конечно! ‑ убежденно сказал Вахромеев.
Профессор улыбнулся.
‑ Вот видите, Дмитрий Степанович, я не догматик. Наука догматизма не терпит. Однако она также не терпит игнорирования уже твердо установленных фактов, которые лежат в самой ее основе. Давайте посмотрим, что это за факты. Природа снабдила все живые существа органами чувств.
Совокупность этих органов называется первой сигнальной системой. Только человек в процессе эволюции обрел речь. Именно это приобретение, именуемое второй сигнальной системой, поставило его над животным миром и дало возможность пользоваться абстрактными и обобщенными понятиями. Согласны?
‑ Согласен.
‑ Хорошо! Теперь предположим, что телепатическое общение все же возможно. Спрашивается, что это: свойство, утраченное человеком в процессе эволюции, или, наоборот, приобретенное? Второе предположение мы вынуждены отвергнуть, так как, во‑первых, человек, по данным антропологии, не менялся со времен кроманьонца, а во‑вторых, именно наличие второй сигнальной системы делает биосвязь на расстоянии ненужной. Вы меня поняли?
‑ Понял.
‑ Теперь выводы делайте сами. Если и признать возможность телепатии, то она может осуществляться только на базе первой сигнальной системы.
Всякую возможность телепатического разговора следует исключить даже в общении между людьми. Что же касается ваших воображаемых разговоров с... подкрыском, то это вообще абсурд, потому что животные, как мы уже говорили, не обладают второй сигнальной системой.
‑ Но я же с ним говорил! ‑ упрямо сказал Вахромеев.
‑ Это плод расстроенного воображения, результат болезненного состояния.
Чем скорее вы это поймете, тем успешнее пойдет лечение. А сейчас, ‑ он похлопал больного по плечу, ‑ отдохните и подумайте обо всем в спокойной обстановке. До свидания!
Черный подкрысок закончил сообщение и сейчас вместе с пятью членами Совета почтительно прислушивался к мыслям исполинской белой крысы:
"Трудно переоценить значение этих опытов. Впервые удалось осуществить связь с двуногими. Может быть, это начало новой эры. Кто бы мог предположить, что взаимопонимание возможно? Теперь все сомнения отпали.
Необходимо закрепить достигнутые результаты.
"Но они держат его в заключении, ‑ подумал подкрысок. ‑ Осуществлять связь становится все труднее. За ним наблюдают круглые сутки".
Белая крыса пошевелила усами:
"В таком деле нужны ловкость и изворотливость. Или, может быть, ты считаешь себя непригодным для этой цели?"
Подкрысок почтительно склонил голову:
"Нет, что вы?! Я приложу все силы!"
"Тогда желаю успеха!"
‑ Так что будем делать? ‑ спросил врач. ‑ Ко мне обратилась его дальняя родственница. Она согласна взять его под расписку.
Профессор поморщился.
‑ Об этом говорить преждевременно. Такое течение шизофрении иногда дает острые и нежелательные вспышки. Пока продолжим химиотерапию. Если она не даст желаемых результатов, придется прибегнуть к электрошоку.
ПОВЕСТЬ БЕЗ ГЕРОЯ
Пролог Шедшие с утра дождь к вечеру превратился в тяжелые хлопья снега, которые таяли на лету. Резкие порывы ветра сгоняли с окон крупные капли, оставлявшие подтеки на стекле.
Громоздкие кресла в холщовых чехлах, покрытый плюшевой скатертью с кистями круглый стол, оранжевый паркет, две кадки с фикусами ‑ весь этот нехитрый уют больничной гостиной казался еще более грустным в хмуром сумеречном свете.
Старшая сестра в накрахмаленном белом халате осторожно приоткрыла дверь, но, увидев дремавшего в кресле Дирантовича, остановилась на пороге.
Академик сидел в неудобной позе, откинув голову на жесткую спинку, посапывая во сне. Он был все еще очень красив, несмотря на свои шестьдесят пять лет. Крупные, может быть, несколько излишне правильные черты лица, седые, коротко, по‑мальчишески остриженные волосы и небрежная элегантность делали его похожим скорее на преуспевающего актера, чем на ученого.
Представитель Комитета Фетюков захлопнул книжку в цветастой лакированной обложке и обратился к сестре:
‑ Какие новости?
‑ Не знаю. Оттуда еще никто не выходил.
Фетюков поморщился.
‑ Зажгите свет!
Сестра нерешительно взглянула на Дирантовича, щелкнула выключателем и вышла. Дирантович открыл глаза.
‑ Который час? ‑ спросил он.
‑ Без четверти шесть, ‑ ответил Фетюков.
Сидевший у стола Смарыга закончил запись в клеенчатой тетради и поднял голову.
‑ Пора решать!
Никто не ответил. Смарыга пожал плечами и снова уткнулся в свои записи.
Появилась сестра с подносом, на котором стоял видавший виды алюминиевый чайник, банка растворимого кофе, три фарфоровые кружки, стакан с сахарным песком и пачка печенья.
‑ Может, кофейку выпьете?
‑ С удовольствием! ‑ Дирантович пересел к столу.
Фетюков взял банку с кофе, поглядел на этикетку и с брезгливой миной поставил на место.
‑ Где у вас городской телефон? ‑ спросил он сестру.
‑ В ординаторской. Я могу вас проводить.
‑ Не надо, разыщу сам. Пойду, доложу шефу.
‑ Чего там докладывать? ‑ сказал Дирантович. ‑ Докладывать‑то нечего.
‑ Вот и доложу, что нечего докладывать.
Смарыга снова оторвался от тетради и оглядел Фетюкова, начиная от светло‑желтых ботинок на неснашиваемой подошве, немнущихся брюк из дорогой импортной ткани, долгополого пиджака, застегнутого только на верхнюю пуговицу, и кончая розовым упитанным лицом с маленькими глазками, прикрытыми очками в золоченой оправе.
‑ Пусть докладывает. На этот счет у них строгая дисциплина, ‑ добавил он с иронической усмешкой.
Фетюков, видимо, хотел ответить что‑то очень язвительное, но передумал и, расправив плечи, вышел.
‑ Чинуша! ‑ сказал Смарыга. ‑ С детства ненавижу вот таких пай‑мальчиков. Приставлен к науке, а сам ни уха ни рыла ни в чем не смыслит.
‑ Бросьте! ‑ устало сказал Дирантович. ‑ Какое это имеет значение?
Не он, так другой. Этот, по крайней мере, хоть исполнителен.
‑ Еще бы! Для него вы ‑ величина недосягаемая, академик и все прочее, а вот с нашим братом и похамить можно.
‑ Вам покрепче? ‑ спросила сестра.
‑ Две ложки.
‑ Мне тоже, ‑ сказал Смарыга.
‑ Вот, пожалуйста! Сахару положите, сколько нужно. Кушайте на здоровье!
‑ Спасибо! ‑ Дирантович с удовольствием отхлебнул из фарфоровой кружки и взял оставленную Фетюковым книгу. ‑ Агата Кристи! Однако наш пай‑мальчик читает по‑английски, а вы говорите: ни уха ни рыла.
‑ У них у всех страсть к импортному. Будь хоть что‑нибудь путное, а то второсортные детективчики.
‑ Ну не скажите! Агата ‑ мастер этого жанра. Неужели не нравится?
‑ Признаться, равнодушен.
‑ Зря! Ведь работа ученого ‑ это тоже своего рода детектив и умение распутывать клубок загадок...
‑ Так что ж, по‑вашему, ‑ детективы следует в университетские программы вводить?
‑ Зачем вводить? И так все читают.
Вернулся Фетюков.
‑ Звонил из Лондона председатель Королевского научного общества.
Спрашивал, не могут ли чем‑нибудь помочь.
‑ Вот и отлично! ‑ обрадовался Дирантович. ‑ Может быть, лекарство какое‑нибудь, или консультанта. Нужно немедленно выяснить.
‑ Не знаю... ‑ Фетюков замялся. ‑ Такие вопросы непросто решаются.
‑ Что значит "непросто"? Умирает этакий ученый, а вы... Погодите, я сам...
Дирантович встал и грузными шагами направился к двери с надписью "Вход воспрещен".
‑ Туда нельзя, ‑ сказала сестра. ‑ Подождите, я вызову дежурного врача.
‑ Порядочки! ‑ сказал Дирантович и снова сел в кресло.
Через несколько минут заветная дверь отворилась, и в сопровождении сестры вышел врач.
‑ Ну, что там? ‑ спросил Дирантович.
Врач отогнул полу халата, достал из кармана брюк смятую пачку сигарет и закурил. Фетюков отошел к окну и открыл фрамугу.
‑ Закройте! ‑ сказал Дирантович. ‑ Дует.
‑ Тут все‑таки больница, а не... ‑ пробормотал Фетюков, но фрамугу захлопнул.
‑ Я вас слушаю, ‑ сказал Дирантович.
Врач несколько раз подряд жадно затянулся, смочил слюной палец, загасил сигарету и сунул ее обратно в пачку.
‑ Ничего утешительного сообщить вам не могу. Нам удается поддержать работу сердца и дыхание, но боюсь, что в клетках мозга уже произошли необратимые изменения, которые...
‑ Англичане предлагают помощь. Что им ответить?
‑ Что они уже ничем помочь не могут.
‑ Но он же еще жив?
‑ Формально ‑ да.
‑ А по существу?
‑ По существу ‑ нет.
‑ Простите, ‑ вмешался Фетюков, ‑ что это еще за диалектика?!
Формально‑да, по существу‑нет. Я настаиваю на немедленном консилиуме с привлечением наиболее авторитетных специалистов.
‑ Консилиум уже был. Сегодня ночью. Мы боремся за человеческую жизнь и делаем это до последней возможности.
‑ Значит, вы считаете, что эти возможности исчерпаны? ‑ спросил Смарыга.
‑ Да. В таких случаях мы выключаем аппаратуру, но тут особая ситуация.
Меня предупредили о готовящемся эксперименте, и нужно выяснить...
Насколько я понимаю, вам необходимы живые ткани?
‑ Желательно, ‑ ответил Смарыга. ‑ Если Комиссия наконец решит...
‑ Он вопросительно взглянул на Дирантовича.
‑ Обождите! ‑ нахмурился Фетюков. ‑ Вы что ж, на живом человеке собираетесь опыты проводить? Имейте в виду, Комитет никогда такого разрешения не даст.
‑ Послушайте, товарищ Фетюков, ‑ голос Смарыги прерывался от плохо сдерживаемой ярости, ‑ я понимаю, что ни по своим знаниям, ни по служебному положению, вы не можете вникать в суть научных проблем. Однако вы могли бы взять на себя труд хотя бы ознакомиться с моей докладной запиской, составленной в достаточно популярной форме. Тогда бы вы не задавали такие вопросы. Никто проводить на нем опыты не собирается. Мне достаточно обычного мазка со слизистой оболочки.
‑ Успокойтесь, Никанор Павлович, ‑ примирительно сказал Дирантович. ‑ В конце концов, вы тут единственный специалист в своей области, и каждый член Комиссии, прежде чем принять решение, вправе задавать вам любые вопросы. Тем более, ‑ он взглянул на врача, ‑ тем более, что здесь находится представитель больницы, без помощи которой, насколько я понимаю, вы обойтись не можете. Ведь так?
Смарыга кивнул головой.
‑ Вот и просветите нас. Забудьте на время о наших полномочиях и рассматривайте нас в данный момент, как своих учеников. А всякие там докладные записки и прочее ‑ это, так сказать, проформа.
‑ Хорошо! Последнее время я только и занимаюсь просветительской работой.
Так вот, ‑ демонстративно обратился он к Фетюкову, ‑ известно ли вам, что в каждой клетке вашего тела находится по сорок шесть хромосом?
‑ Известно, ‑ ответил тот. ‑ Это каждому теперь известно. Гены.
‑ Не генов, а хромосом. Генов неизмеримо больше. Это уже гораздо более тонкая структура. Половину своих хромосом вы унаследовали от матери, а половину ‑ от отца. Вот в этих сорока шести хромосомах и заключена суть того, что именуется представителем Комитете по науке Юрием Петровичем Фетюковым. Не правда ли, занятно?
Фетюков не ответил.
‑ Вот так! Однако, к сожалению, все мы бренны, даже работники Комитетов.
‑ Кстати, профессора тоже, ‑ ответил Фетюков.
‑ Золотые слова! Таков неумолимый закон природы. Ей все равно.
Прожил положенное число лет, и хватит, освобождай место другим. Теперь предположим, что упомянутый Юрий Петрович решил передать свои выдающиеся качества потомству. Казалось бы, чего проще?
У Фетюкова покраснела даже шея, стянутая ослепительным воротничком. Он привстал, держась за подлокотник, отчего под натянувшимися рукавами обозначились отлично сформированные мышцы. При этом он весь как‑то стад похож на рассерженного кота, которого неожиданно дернули за ус.
‑ Арсений Николаевич! Прошу вас оградить меня от шутовских выходок профессора Смарыги. В противном случае...
‑ Да бросьте вы препираться! ‑ сказал Дирантович. ‑ Так мы никогда ни до чего не договоримся. А вас, Никанор Павлович, прошу вашу лекцию проводить, так сказать, на э... более строгом уровне.
‑ Не могу. Вот, говорят, когда‑то академик Крылов просил денег на проведение каких‑то опытов. Некий чин из Морского ведомства поинтересовался, почему эти опыты должны так много стоить, на что Крылов ответил: "Если бы ваше превосходительство было бы профессором Жуковским, я бы написал два интеграла, и этого было бы достаточно. Но, чтобы убедить ваше превосходительство, требуется потратить массу денег."
‑ Очень остроумно! ‑ огрызнулся Фетюков. ‑ Жаль только, что вы не академик Крылов.
‑ Жаль, ‑ согласился Смарыга. ‑ Заодно, к вашему сведению:
Крылов тогда был только профессором. Однако Арсений Николаевич прав: не будем попусту терять время. Итак, некто, будем называть его мистер Зет, стал счастливым отцом. Вот тут‑то и вступают в действие коварные законы генетики.
Оказывается, только половина изумительных свойств папаши воспроизведена в новом члене общества. Остальную половину он получает в наследство от мамочки, так как в половых клетках каждого из родителей содержится всего по двадцать три хромосомы. В результате, часть способностей, даже таких существенных, как умение шикарно подавать на подпись бумаги, может погибнуть втуне для грядущих поколений.
‑ Никанор Павлович! ‑ Дирантович рассерженно хлопнул ладонью по столу. ‑ Ведь я вас просил!
‑ Хорошо, не буду! Просто мне хотелось обратить ваше внимание на то, что природа сама себя защищает от повторения пройденного, во всяком случае там, где речь идет о биологических видах, как‑то прогрессирующих. Теперь перейдем к самому главному. Семен Ильич Пральников ‑ гениальный ученый. Его работы расцениваются многими, как переворот в современном естествознании. Не так ли?
‑ Несомненно! ‑ подтвердил Дирантович.
‑ Однако, насколько мне известно, работы эти еще очень далеки от своего завершения. Более того, некоторыми выдающимися физиками теория Пральникова вообще оспаривается. Если я ошибаюсь, поправьте меня.
‑ Да, это так. Пока нет экспериментальных данных...
‑ Понимаю. Теперь скажите, найдется ли сегодня ученый, который после смерти Пральникова примет от него эстафету?
Дирантович развел руками.
‑ Вы задаете странный вопрос. В науке никогда ничего не пропадает.
Рано или поздно найдется человек, который, учтя работы Пральникова...
‑ Это все не то! Есть ли у вас уверенность, что, хотя бы в следующем поколении, появится человек, в точности обладающий складом ума Пральникова, его парадоксальным взглядом на мир, его сокрушительной иронией, наконец, его несносным характером. Короче ‑ абсолютная копия Семена Ильича.
‑ Такой уверенности нет Вы же сами сказали, что природа защищает себя от повторения пройденного.
‑ Природа слепа. Она действует методом проб и ошибок. А мы можем пробовать, не ошибаясь, дав вторую жизнь Пральиикову.
‑ Не знаю... ‑ задумчиво сказал Дирантович. ‑ Не знаю, хватит ли и второй жизни Семену Пральникову.
‑ Вы считаете его работы бесперспективными? ‑ поинтересовался Фетюков.
‑ Нет. Пожалуй... скорее чересчур перспективными. Впрочем... в данном случае мое суждение не так уж обязательно. Поверьте, Никанор Павлович, что меня больше смущает техника вашего эксперимента, чем уравнения Пральникова.
‑ На этот счет можете не беспокоиться. Техника достаточно отработана.
‑ Вот об этом и нужно было говорить, ‑ желчно заметил Фетюков, ‑ о технике эксперимента, а не о каких‑то хромосомах.
‑ Без хромосом нельзя, ‑ ответил Смарыга. ‑ Все дело в хромосомах.
Однако я согласен учесть сделанные замечания и продолжать дальше, как выразился Арсений Николаевич, на более строгом уровне. В конце шестидесятых годов доктор Гурдон, работавший в Оксфордском университете, произвел примечательный эксперимент. Он взял неоплодотворенное яйцо самки жабы и убил в нем ядро с материнской генетической наследственностью. Затем он извлек ядро из клетки кишечного эпителия другой жабы и ввел его в цитоплазму яйца, лишенного ядра. В результате развился новый индивид, который унаследовал все генетические признаки жабы, у которой была взята клетка кишечника.
Можно сказать, что эта же самая жаба начала новую жизнь. Понятно?
‑ Понятно, ‑ ответил Дирантович. ‑ Но ведь то была жаба, размножающаяся примитивным образом, тогда как...
‑ Мне ясны ваши сомнения. Пользуясь принципиально той же методикой, я произвел несколько десятков опытов на млекопитающих, и каждый раз с неизменным успехом.
‑ Но здесь речь идет о человеке! ‑ вскричал Фетюков. ‑ Есть же разница между сочинениями фантастов и...
‑ Я не пишу фантастические романы, да и не читаю их тоже, кстати сказать. Все обстоит гораздо проще. Оплодотворенное таким образом яйцо должно быть трансплантировано в женский организм и пройти все стадии нормального внутриутробного развития.
‑ Помилуйте! ‑ сказал Дирантович. ‑ Но кто же, по‑вашему, согласится...
‑ Стать женой и матерью академика Пральникова?
‑ Вот именно!
‑ Этот вопрос решен. ‑ Смарыга указал на сидевшую в углу сестру. ‑ Нина Федоровна Земцова. Она уже дала согласие.
‑ Вы?!
Сестра покраснела, смущенно оправила складки халата и кивнула головой.
‑ Вы замужем?
‑ Нет... Была замужем.
‑ Дети есть?
‑ Нету.
‑ Вы ясно представляете себе, на что дали согласие?
‑ Представляю.
‑ Тогда разрешите узнать, что толкнуло вас на это решение.
‑ Я... Мне бы не хотелось говорить об этом.
Дирантович откинулся на спинку кресла и задумался, скрестив руки на груди. Фетюков достал из кармана брюк перочинный ножик в замшевом футляре.
Перепробовав несколько хитроумных лезвий, он наконец нашел нужное и занялся маникюром. Врач закурил, пряча сигарету в кулаке и пуская дым под стол.
Смарыга весь как‑то сник. От былого задора не осталось и следа.
Сейчас в его глазах, устремленных на Дирантовича, было даже что‑то жалкое.
‑ Так... ‑ Дирантович повернулся к Смарыге. ‑ Вам, очевидно, придется ответить на много вопросов, но первый из них ‑ основной. До сих пор такие опыты на людях не производились?
‑ Нет ‑ Тогда скажите, представляет ли ваш эксперимент какую‑нибудь опасность для здоровья Нины...
‑ Федоровны.
‑ Извините, Нины Федоровны.
‑ Нет, не представляет.
‑ А вы как думаете? ‑ обратился Дирантович к врачу.
‑ Видите ли, я только терапевт, но полагаю...
‑ Благодарю вас! Значит, прошу обеспечить заключение квалифицированного специалиста.
‑ Оно уже есть, ‑ ответил Смарыга. ‑ Профессор Черемшинов. Он же будет ассистировать при операции и вести дальнейшее наблюдение.
‑ Допустим. Теперь второй вопрос, иного рода. Насколько я понимаю, полная генетическая идентичность, о которой вы говорили, имеет место и у однояйцевых близнецов?
‑ Совершенно верно!
‑ Однако известны случаи, когда такие близнецы, будучи в детстве похожими, как две капли воды, в результате различных условий воспитания приобретают резкие различия в характерах, вкусах, привычках ‑ словом, во всем, что касается их индивидуальности.
‑ И это правильно.
‑ Так какая же может существовать уверенность, что дубликат Семена Ильича Пральникова будет действительно идентичен ему всю жизнь? Не можете же вы полностью повторить условия, в которых рос, воспитывался и жил прототип.
‑ Я ждал этого вопроса, ‑ усмехнулся Смарыга.
‑ И что же?
‑ А то, что мы вступаем здесь я область спорных и недоказуемых предположений. Наследственность и среда.
‑ Ага! ‑ сказал Фетюков. ‑ Спорных и недоказуемых. Я прошу вас, Арсений Николаевич, обратить внимание...
‑ Да, ‑ подтвердил Смарыга, ‑ спорных и недоказуемых. Возьмем, к примеру, характер. Это нечто такое, что дано нам при рождении.
Индивидуальные черты характера проявляются и у грудного ребенка. Этот характер можно подавить, сломать, он может претерпеть известные изменения в результате болезни. Но кто скажет с полной ответственностью, что ему когда‑либо удалось воспитать другой характер у человека?
‑ Вы, вероятно, не читали книг Макаренко, ‑ вмешался Фетюков.‑Если бы читали...
‑ Читал. Но мы с вами, к сожалению, говорим о разных вещах. Можно воспитать в человеке известные моральные понятия, привычки, труднее вкусы, и совсем уж невозможно чужой волей вдохнуть в него способности, темперамент или талант ‑ все, что принято называть искрой божьей.
‑ Ну вот, договорились! ‑ сказал Фетюков. ‑ Искра божья!
‑ Постойте! ‑ недовольно сморщился Дирантович. ‑ Не придирайтесь к словам. Продолжайте, пожалуйста, Никанор Павлович.
‑ Спасибо! Теперь я готов ответить вам на вопрос о близнецах.
Посредственность более всего восприимчива к влиянию среды. Весь облик посредственного человека складывается из его поступков, а на них‑то легче всего влиять. Предположим, один из близнецов работает на складе, другой же остался служить в армии. Действительно, по прошествии какого‑то времени их характеры могут потерять всякое сходство. И причина здесь кроется не в каких‑то чудодейственных свойствах среды, а в изначальной примитивности этих характеров.
‑ Н‑да ‑ почесал затылок Дирантович. ‑ Теорийка! Вот куда вы гнете!
Значит, по‑вашему, будь у Шекспира однояйцевый близнец, он бы обязательно тоже?..
‑ При одном условии.
‑ Каком же?
‑ При условии, что его способности были бы вовремя выявлены. Кто знает, сколько на нашем пути встречается не нашедших себя Шекспиров? В случае с Пральниковым все обстоит иначе. Мы знаем, что он гениальный ученый.
Знаем область, в которой он себя проявил. Следовательно, с первых лет воспитания мы можем направить его дубликат по уже проторенной дороге. Больше того, уберечь его от тех ошибок, которые совершил Семен Пральников в поисках самого себя. Никаких школ, индивидуальное, направленное образование с привлечением лучших специалистов. Правда, это будет стоить денег, однако...
‑ Однако не надейтесь, что Комитет будет финансировать вашу затею,  перебил Фетюков.
‑ Почему же это?
‑ Потому что таких статей расходов в перспективном плане исследовательских работ не существует.
‑ Планы составляются людьми.
‑ И утверждаются Комитетом.
‑ Постойте! ‑ вмешался Дирантович. ‑ Этот вопрос может быть решен иначе.
Если академик Пральников продолжает существовать, хотя и в э... другой ипостаси, то нет никаких оснований к тому, чтобы не выплачивать ему академический оклад. Не правда ли?
‑ Конечно! ‑ сказал Смарыга.
‑ Я думаю, что мне удастся получить на это санкцию президиума.
Что же касается прочих дел, квартиры, книг, ну и вообще всякой личной собственности, то Комитет должен позаботиться, чтобы все это осталось пока в распоряжении Нины Федоровны, в данном случае как опекунши. Согласны?
‑ Простите, Арсений Николаевич, ‑ опешил Фетюков. ‑ Вы что же, уже считаете вопрос о предложении профессора Смарыги решенным?
‑ Для себя ‑ да, а вы?
‑ Я вообще не вправе санкционировать такие решения. Они должны приниматься, так сказать, только на высшем уровне.
‑ Вот те раз! ‑ сказал Смарыга. ‑ Для чего же вы тут сидите?
‑ Я доложу начальству, ‑ вздохнул Фетюков. ‑ Пойду звонить.
Дирантович подошел к окну.
‑ Ну и погодка! Вот когда‑нибудь в такой вечер и я, наверное...
‑ Не волнуйте себя зря, ‑ сказал Смарыга. ‑ Статистика показывает, что люди вашего возраста обычно умирают под утро, когда грусть природы по этому поводу мало ощущается.
‑ А вы когда‑нибудь думаете о смерти?
‑ Если бы не думал, мы бы с вами сейчас здесь не сидели.
‑ Я другое имел в виду. О своей смерти.
‑ О своей смерти у меня нет времени думать. Да и ни к чему это.
‑ Неужели вы не любите жизнь?
‑ Как вам сказать? Жизнь меня не баловала. Я люблю свою работу, но ведь все, что мы делаем, как‑то остается и после нас.
‑ Это не совсем то. А вот и товарищ Фетюков. Ну что, дозвонились?
‑ Дозвонился, ‑ произнес Фетюков. ‑ Если Академия наук берет на себя ответственность за проведение всего эксперимента, то Комитет не видит оснований препятствовать. Разумеется, на тех условиях, о которых говорил Арсений Николаевич.
‑ Отлично!
‑ Кроме того, нам нужно составить документ, в котором...
‑ Составляйте! ‑ перебил Дирантович. ‑ Составляйте документ, я подпишу, а сейчас, ‑ он поклонился, ‑ прошу извинить, дела. Желаю успеха!
‑ Я могу вас подвезти, ‑ предложил Фетюков.
‑ Не нужно. Машина меня ждет.
Фетюков вышел за ним, не прощаясь.
После их ухода Смарыга несколько минут молча глядел из‑под лохматых бровей на Земцову.
‑ Ну‑с, Нина Федоровна, ‑ наконец сказал он, ‑ а вы‑то не передумали?
‑ Я готова, ‑ спокойно ответила сестра.
Юрий Петрович Фетюков Мерзкий тип этот Смарыга. Дали бы мне власть, никогда бы не разрешил его дурацкий эксперимент. Вот уж не предполагал, что Дирантович так быстро клюнет на удочку. Роскошное зрелище: какой‑то коновал читает лекцию академику. Меня бы он не провел. Как‑никак у меня тоже высшее образование и диплом с отличием. Я свободно владею тремя языками. Правда, я по образованию металлург, но это, так сказать, ошибка молодости. Вообще же мое призвание ‑ дипломатическая карьера, и, если бы не та история десять лет назад...
Впрочем, как говорится, не будем уточнять. Субъекты вроде Смарыги у меня всегда вызывали отвращение. Обтрепанные брюки, грязные ботинки, на пиджаке перхоть, а самоуверенности хоть отбавляй. Был у него в так называемой лаборатории ‑ черт знает что! Сарай какой‑то. То ли дело Дирантович.
Входишь к нему в институт ‑ дух захватывает. Здание в модерне, сплошное стекло, бесшумные лифты, импортная аппаратура, кабинет, как у министра, и такая секретарша, что полжизни отдашь! Старик в этих делах понимает толк.
Но что меня совершенно покоряет в Арсении Николаевиче, так это его манера держаться. Этакое вежливое, внимательное высокомерие. Ничего напускного, все совершенно естественно. Вот что значит настоящее воспитание!
Я, признаться, как‑то интересовался его данными. Из дворян. Отец до революции большие чины имел. Теперь, конечно, на такие вещи смотрят сквозь пальцы, но в свое время, вероятно, испытывал кое‑какие трудности. И все же, говорят, быть ему вице‑президентом!
Отношения с Пральниковым у него всегда, кажется, были натянутыми.
Тот вообще был какой‑то ненормальный. Мне часто приходится сопровождать иностранных ученых. Я обслуживаю физиков. Для каждой делегации заранее разработана программа, в зависимости от ранга, разумеется. Для самых высоких ‑ беседа с шефом, посещение института Дирантовича, "Лебединое озеро", в антрактах ‑ икра, водка, семга, потом экскурсии в Загорск и прочее. На память ‑ сувениры, пусть знают русское гостеприимство! Так вот, в последнее время все прямо с ума посходили. Подавай им Пральникова, и только! Я не очень разбираюсь в его работах. Смотрел как‑то оттиск статьи, ничего не понял. Признаться, начисто забыл высшую математику. Однако ходил он в гениях. Возить к нему иностранцев было сущим наказанием. Выйдет к гостям в старом застиранном свитере, карманы брюк набиты табаком, в зубах вечно торчит вонючая трубка. Никогда не спросит у дам разрешения курить.
Помню, как‑то было заседание Комитета, много приглашенных. Все идет на высшем уровне, один Пральников непрестанно дымит. Горелые спички складывает на столе. Наконец шеф не выдержал и сказал: "Семен Ильич, у нас тут воздух кондиционированный, может, дождетесь конца заседания, тогда и покурите?" А Пральников поднялся и говорит: "Зачем же ждать? Я лучше в институт поеду, там у меня воздух по моему вкусу". Смахнул спички в карман и ушел.
Так вот, привезешь к нему делегацию, начинаются споры. Английское произношение у Пральникова как у школьника, французское и того хуже. А тут разгорячится, ни слова не поймешь, хватает собеседника за руки, перемажет им пиджаки мелом. У него в кабинете висела большая доска, он на ней во время разговоров всегда что‑то рисовал.
У нас такое правило установилось: приехали иностранные гости ‑ сервируй хотя бы чай. Пральников ‑ ни‑ни, никогда. Я ему раз намекнул, так он меня чуть не выставил. "У меня, ‑ говорит, ‑ не харчевня, они за другим приходят".
Вот вам, так сказать, прототип. Теперь о самой затее. Конечно, все это собачий бред. Я не ученый, не лезу в гении, но у меня намечен твердый жизненный путь. Человеку отпущена всего одна жизнь. Все дело в том, как ее прожить. Для того чтобы чего‑нибудь добиться, нужно прежде всего воспитание.
Если стремишься к успеху, должен работать над собой непрерывно. Тут на хромосомы с генами полагаться нечего. Нужно выработать в себе умение разговаривать с людьми, культуру поведения и даже осанку. Да, да, осанку. В тех сферах, где я надеюсь занять подобающее положение, осанка тоже имеет немаловажное значение. Посмотришь на иного деятеля, впервые севшего в отдельный кабинет, смех разбирает. Прет пузом вперед, за столом восседает, как наседка на яйцах, на собеседника глаз не поднимает, подчиненным "ты"
говорит, в разговоре двух слов связать не может. Все это дешевка!
Способность непринужденно войти в ложу театра или в зал приема, поддерживать беседу со случайными знакомыми, знание языков и современной литературы, хорошо сшитый костюм, элегантная обувь придают человеку куда больше веса, чем самоуверенное административное хамство. Оно нынче не в моде.
Я очень слежу за собой. Не пью, не курю, утром зарядка с эспандером, холодный душ, два раза в неделю плаваю в бассейне. Много читаю.
Отечественную литературу, по правде сказать, не жалую. Классики еще в школе опротивели, а то, что печатается в журналах, за редким исключением, ‑ потребительский товар. Я, конечно, понимаю, что нужно воспитывать массы.
Социалистический реализм и все такое. Но не будешь же разговаривать с иностранцами о подобных ремесленных поделках. Я, слава богу, все могу читать в подлинниках. Джойс, Сэлинджер, Камю, Селин. Селин мне особенно нравится.
По‑моему, "Путешествие на край ночи" ‑ выдающееся произведение. Я люблю такие вещи, где человек показан голеньким, со всеми его пороками и страстишками. Немцев, за исключением Ремарка, не люблю.
Пробовал читать Томаса Манна, не выдержал. Скукотища!
Женщины в моей жизни большой роли не играют, хотя "я человек, и ничто человеческое мне не чуждо". Предпочитаю иметь дело с замужними. У меня хорошая квартира и приличный автомобиль, что в общем способствует.
Избегаю длительных связей. К счастью, в наш век никто не травится от несчастной любви. Женюсь не раньше сорока лет. К чему добровольно в молодости связывать свою свободу?
Пишу я это не для того, чтобы похвастать, какой я исключительный.
Наоборот, мне хочется показать, что все, чего я достиг и, несомненно, достигну в будущем, никакого отношения к наследственности не имеет.
Мои родители выдающимися качествами не обладали. Отец всю жизнь проработал зубным врачом, копался в гнилых зубах, а мать служила где‑то плановиком. Вот вам и хромосомы!
Что же касается характера, то я его сам в себе воспитал. Твердо поставленная цель в жизни, настойчивость и самодисциплина сделают кого угодно хоть Наполеоном.
А что Смарыга допсиховался до сердечного припадка, то сам в этом виноват. Я‑то тут при чем?
Арсений Николаевич Дирантович Семен Пральников. Он был моложе меня всего на десять лет, но мне всегда казалось, что мы представители разных поколений. Трудно сказать, с чего началось это отчуждение. Может быть, толчком послужили те выборы в Академию, когда из двух кандидатов прошел он, а не я, но суть нашей антипатии друг к другу вызывалась более серьезными причинами. Мы с ним слишком разные люди и в науке, и в жизни. Я экспериментатор, он ‑ теоретик. Для меня наука ‑ упорный, повседневный труд, для него ‑ озарение. Если прибегнуть к сравнениям, то я промываю золотоносный песок и по крупице собираю драгоценный металл, он же искал только самородки, и обязательно покрупнее.
Мои опыты безукоризненно точны. Перед публикацией я проверяю результаты десятки раз, пока не появится абсолютная уверенность в их воспроизводимости.
Пральников всегда торопился. Может быть, он чувствовал, что в конце концов ему не хватит времени. Я из тех, чьи работы сразу попадают в учебники, они отлично укладываются в классические теории, Пральников же по натуре ‑ опровергатель, стремящийся взорвать то, что построили другие. Жизнь таких людей ‑ это путь на Голгофу. Чаще всего они, как Лобачевский, умирают, отвергнутые официальной наукой, освистанные учителями гимназий. Если к ним и приходит слава, то посмертно. Пральникову повезло в одном: он родился в ту эпоху, когда экстравагантные теории быстро пробивают себе путь.
Моя неприязнь к Пральникову достаточно широко известна, и это обстоятельство накладывало на меня некоторые ограничения при решении судьбы эксперимента Смарыги. Мне не хотелось, чтобы отказ был превратно истолкован.
Могло создаться впечатление, будто я намеренно мешаю Пральникову после его смерти. Достаточно того, что уже говорят за моей спиной. Все это ложь, я никогда не возглавлял никакой травли. Просто некий журналист из недоучившихся физиков недобросовестно использовал мои критические замечания по одной из второстепенных работ Пральникова для развязывания газетной кампании, которая, впрочем, успеха не имела. Кстати, я был первым, кто не побоялся тогда поднять голос в его защиту.
Смарыга у меня вызывал симпатию, несмотря на его ужасающую бестактность.
Я люблю напористых людей. Фетюков ‑ ничтожество, о котором и говорить не стоило бы, но что поделаешь? Нам всем нужно как‑то уживаться в этом мире, иначе инфарктов не оберешься. Спорить с дураками ‑ занятие не только бесплодное, но и вредное для здоровья.
Я не верю в эксперимент Смарыги. Человеческая личность неповторима.
Внутренний мир каждого из нас защищен некой незримой оболочкой. Нельзя испытать чужую боль, чужую радость, чужое наслаждение. Мы все ‑ это капли разума с очень большим поверхностным натяжением, которое мешает им слиться в единую жидкость. Генетическая идентичность здесь тоже ничего не меняет.
Семену Пральникову не легче и не труднее в могиле оттого, что по свету будет ходить его точная копия. Все дело в том, что Семен Пральников мертв и его праху вообще уже недоступны никакие чувства. Тот, второй, Пральников будет новым человеком в своей собственной защитной оболочке. Возможна ли какая‑то особая связь между ним и его прототипом? Может ли то, что пережил человек, стать частью генетической памяти? Сомневаюсь. Молодость всегда открывает для себя мир заново. Ведь даже Фауст ‑ всего лишь второстепенный персонаж рядом с мудрым Мефистофелем, носителем разочарования, этой высшей формы человеческого опыта.
Каждый из нас на протяжении жизни не остается идентичным самому себе. Вы помните? "Только змеи сбрасывают кожу, чтоб душа старела и росла; мы, увы, со змеями не схожи, мы меняем души, не тела". К сожалению, дело обстоит еще хуже. Тела тоже меняются. Наступает момент, когда мы с грустью в этом убеждаемся. Всякий человек создал какое‑то представление о себе, так сказать, среднестатистический результат многих лет самоанализа.
Понаблюдайте за ним, когда он глядит в зеркало. В этот момент меняется все:
выражение лица, походка, жесты. Он подсознательно пытается привести свой облик к этой психологической фикции. Защитный камуфляж от неумолимой действительности.
Недавно аспиранты решили сделать мне подарок. Преподнести фильм об академике Дирантовиче, снятый, как это сейчас называется, скрытой камерой.
Притащили проектор, и моя особа предстала предо мной во всей красе.
Великий боже! Не хочется вдаваться в подробности, к тому же болтливость ‑ тоже результат распада личности под влиянием временных факторов, типично стариковская привычка.
Итак, я разрешил эксперимент Смарыги, считая неизбежным неудачный исход.
Мне лучше, чем многим, известно, что отрицательный результат в научном исследовании иногда важнее положительного. В данном же случае для меня он имел еще и особое значение. Мне хотелось самому убедиться, что из этого ничего не выйдет, и раз навсегда отбить охоту у других повторять подобные опыты. Меня пугают некоторые тенденции в современной генетике. Должны существовать моральные запреты на любые попытки вмешаться в биологическую сущность человека. Это неприкосновенная область. Идеи Смарыги таят в себе огромную потенциальную опасность. Представьте себе, что когда‑нибудь будет установлен оптимальный тип ученого, художника, артиста, государственного деятеля и их начнут штамповать по наперед заданному образцу. Нет, уж лучше что угодно, только не это!
Меня могут обвинить в непоследовательности: с одной стороны, не верю, с другой ‑ боюсь. К сожалению, это так. Не верю, потому что боюсь, боюсь, оттого что не вполне тверд в своем неверии.
Неизвестно, доживу ли я до результатов эксперимента... Смарыга первый, кто за ним?
После смерти Смарыги вся ответственность легла на меня, но еще при его жизни кое‑что пришлось пересмотреть. Я считал, что все дело нельзя предавать широкой огласке. В частности, от молодого Пральникова нужно было скрыть правду. Иначе это могло бы повлиять на его психику, и весь эксперимент стал бы, как говорится, недостаточно чистым. Поэтому невозможно было присвоить дубликату Семена Ильича имя и отчество прототипа. Смарыга в этом вопросе проявил удивительное упрямство. Пришлось решать, как выразился Фетюков, "в административном порядке". При этом мы учли желание матери назвать сына Андреем.
Андрею Семеновичу Пральникову, внебрачному сыну академика, была назначена академическая пенсия до получения диплома о высшем образовании. В самую же суть эксперимента были посвящены очень немногие, только те, кого это в какой‑то мере касалось, в том числе кандидат физико‑математических наук Михаил Иванович Лукомский, на которого возложили роль ментора будущего гения.
Образно выражаясь, мы бросили камень в воду. Куда дойдут круги от него?
Впрочем, я не из тех, кто преждевременно заглядывает в конец детективного романа. Развязка обычно наперед задумана автором, но она должна как‑то вытекать из логического хода событий, хотя меня лично больше всего прельщают неожиданные концовки.
Михаил Иванович Лукомский Мне было тридцать лет, когда умер Семен Ильич Пральников. Этот человек всегда вызывал во мне восхищение. Я часто бывал у него в институте на семинарах, и каждый раз для меня это было праздником. Трудно передать его манеру разговаривать. Отточенный, изящный монолог, спор с самим собой.
Всегда на ходу, с трубкой в зубах, он с удивительной легкостью обосновывал какую‑нибудь гипотезу и вдруг, когда уже все казалось совершенно ясным, неожиданно становился на точку зрения воображаемого оппонента и разбивал собственные построения в пух и прах. Мы при этом обычно играли роль статистов, подбрасывая ему вопросы, которые он всегда выслушивал с величайшей внимательностью. В нем не было никакого высокомерия, но в спорах он никого не щадил. Больше всего любил запутанные задачи. Для нас, молодежи, он был кумиром. Как всегда, находились и скептики, считавшие, что он взялся за непосильный труд, что его теория, родившаяся "на кончике пера", будет еще много лет ждать подтверждающих ее фактов и что попытки делать столь широкие обобщения преждевременны. Может быть, кое в чем они были и правы.
Несомненно одно: смерть Семена Ильича нанесла тяжелый урон науке.
Я был несказанно удивлен и обрадован, когда Дирантович сказал, что точная копия Пральникова скоро вновь появится на свет и что мне поручаются заботы о его образовании. Такому делу не жалко было посвятить всю свою жизнь!
О многом приходилось подумать. Школа, с ее растянутой программой и ограниченной творческой самостоятельностью учащихся, явно не подходила.
Свою задачу я видел в том, чтобы с младенческих лет привить Андрею математическое мышление, вызвать интерес к чисто умозрительным проблемам, дать основательную физико‑математическую подготовку и широкий кругозор в естественных науках. По‑моему, это основное, чем должен обладать будущий теоретик.
Кое‑чего мне удалось добиться. Раньше, чем Андрей научился читать, он уже совершенно свободно оперировал отвлеченными понятиями и умел находить общие решения частных задач, все это, разумеется, в примитиве, но у меня не было сомнений в его дальнейших успехах. Способности у него были великолепные.
К двенадцати годам мы с ним в общем прошли по математике, физике и химии весь курс средней школы. Теперь нужно было позаботиться не столько о расширении знаний, сколько об их углублении.
К сожалению, иначе обстояло дело с другими предметами. Я привлек лучших преподавателей, но все они в один голос жаловались на его неспособность запоминать хронологические даты, географические названия и даже усваивать правила орфографии и пунктуации.
К тому же Андрей начал читать все без разбора. Я пытался хоть как‑то руководить выбором книг для него, но тут наткнулся на редкое упрямство. Он мне прямо заявил, что это не мое дело.
Однажды я застал его за чтением книги по квантовой механике. Я отобрал книгу и сказал:
‑ Не забивай себе голову вещами, в которых ты разобраться не можешь.
‑ Почему?
‑ Потому что квантовая механика оперирует такими математическими понятиями и методами, которые тебе еще недоступны.
Он с явной насмешкой поглядел на меня и ответил:
‑ А я пытаюсь понять, что тут написано словами.
‑ Ну и что же?
‑ Почти ничего не понял.
Я рассмеялся.
‑ Вот видишь? Зачем же попусту тратить время? Потерпи немного.
Скоро все это станет твоим достоянием. Ты овладеешь современным математическим аппаратом, и перед тобой откроется новый, изумительный мир во всей его неповторимой сложности.
Он как‑то очень грустно покачал головой.
‑ Нет, я не хочу такого мира, который нельзя объяснить словами.
Мир ‑ ведь он для всех, а не только для тех, кто владеет этим аппаратом.
Я, как мог, постарался ему объяснить особенности процесса познания в новой физике. Рассказал о принципе неопределенности, упомянул работы Семена Ильича. Он заинтересовался, спросил:
‑ А мой отец был действительно гениальным ученым?
‑ Конечно!
‑ А я мог бы прочесть его работы?
‑ Пока нет, для этого у тебя еще слишком мало знаний, но о нем самом я тебе могу кое‑что дать.
На следующий день я принес ему книгу о Семене Пральникове. Он ее прочитал в один присест. И несколько дней после этого был очень рассеянным.
‑ О чем ты думаешь?! ‑ сделал я ему замечание, когда он переспросил условие задачи.
‑ О своем отце.
Между тем жалобы других учителей на Андрея становились все более настойчивыми, и я решил посоветоваться с психиатром.
Мне порекомендовали представителя какой‑то новой школы.
Я его привез на дачу в Кратово и под благовидным предлогом оставил в саду наедине с Андреем. Предварительно я сказал ему, что это мой воспитанник, по‑видимому в перспективе выдающийся математик, и объяснил, что меня в нем смущает.
Беседовали они больше часа.
По дороге на станцию мой новый знакомый упорно молчал. Наконец я не выдержал и спросил, что он думает об Андрее. Его ответ несколько обескуражил меня.
‑ Вероятно, то, что вы бы не хотели услышать.
‑ Например?
Он в свою очередь задал вопрос:
‑ Вы считаете его действительно талантливым мальчиком?
‑ Несомненно!
‑ Так вот. Все талантливые люди, подобно бегунам, делятся на стайеров и спринтеров. Одни в состоянии скрупулезно рассчитывать свои силы на марафонских дистанциях, другие же могут дать все, на что способны, только в коротком рывке. Первые всегда верят в здравый смысл, вторые ‑ в невозможное.
Ваш воспитанник ‑ типичный спринтер. Из таких никогда не получаются экспериментаторы. Они для этого слишком нетерпеливы и неуравновешенны.
Вы жалуетесь на то, что он не может ничего зазубрить. Для людей его склада это очень характерно. Воспитание тут вряд ли может что‑нибудь дать.
Различия, о которых я говорил, обусловливаются типами нервной системы.
‑ Следовательно?..
‑ Следовательно, я могу вам только сочувствовать. У вас сложное положение. Удастся ли вам подготовить нового рекордсмена, или все надежды лопнут, как мыльный пузырь, зависит не от вас, а от него.
‑ Как это понимать?
‑ Я уже сказал: вера в невозможное. Ясно только одно: чем больше вы будете на него давить, тем меньше шансов, что такая вера появится. К сожалению, ничего больше я вам сказать не могу.
Мне от этого было не легче.
Виктор Борисович Кашутин Историю Андрея Пральникова я узнал перед его поступлением в университет.
Михаил Иванович Лукомский пришел ко мне в деканат по поручению Дирантовича.
Он посвятил меня во все подробности и просил принять Пральникова без экзаменов на первый курс физического факультета. Это было связано с некоторыми трудностями. Пральников сдал экстерном экзамены на аттестат зрелости с посредственными оценками по гуманитарным предметам. Кроме того, ему было всего пятнадцать лет.
Для соблюдения хоть каких‑то формальностей мы решили устроить собеседование по профилирующим дисциплинам и на основании несомненно выдающихся способностей добиться соответствующего решения. Лукомский просил меня держать в строжайшей тайне проводящийся эксперимент и обещал, что в случае каких‑либо возражений ректора Дирантович все уладит.
Беседа происходила у меня дома.
Честно говоря, я волновался, зная, кого мне предстоит экзаменовать. Во всяком случае, я позаботился о том, чтобы наша встреча прошла в самой непринужденной обстановке.
Ольга Николаевна, как всегда, оказалась на высоте. Изысканный холодный ужин, бутылка легкого итальянского вина, к чаю ‑ ее знаменитый торт.
Для Лукомского ‑ кофе с коньяком. Я знаю его слабость.
Они пришли вместе. Лукомский, видимо, был слегка обеспокоен; Пральников же казался просто напуганным.
Ольга Николаевна почувствовала создавшуюся напряженность и начала потчевать гостей. Она с материнской заботливостью накладывала Пральникову в тарелку кусочки повкуснее и собственноручно налила ему фужер вина, который он осушил залпом.
Я уже было решил приступить к делу, как Пральников спросил:
‑ Послушайте, а это что там в пузатой бутылке?
‑ Коньяк.
‑ Можно попробовать?
Я посмотрел на Лукомского. Тот пожал плечами. Ольга Николаевна и тут проявила свойственный ей такт. Она достала из буфета самую маленькую рюмку.
Я выполнил роль виночерпия и поднялся с бокалом в руке.
‑ Я говорил о славной когорте физиков, пробивающих путь к познанию мира, о том, что все мы ‑ наследники Ньютона, Максвелла, Эйнштейна, Планка...
‑ Птолемея, ‑ неожиданно прервал меня Пральников. Он уже каким‑то образом умудрился опорожнить свою рюмку.
‑ Если хотите, то и Птолемея, и Лукреция Кара, и многих других, которые...
Он снова не дал мне договорить.
‑ Кара оставьте в покое! Он все‑таки чувствовал гармонию природы.
Ньютон, пожалуй, тоже. А вот вы все ‑ прямые наследники Птолемея.
‑ Это с какой же стороны?
‑ С любой. Птолемей создал ложное представление о Вселенной, но к нему на помощь пришла математика. Оказалось, что и в этом мире, ограниченном воображением тупицы, можно удовлетворительно предсказывать положение планет.
Сейчас такой метод стал господствующим в физике. Вы объясняете все, прибегая к математическим абстракциям, заранее отказавшись от возможности усваивать элементарные понятия.
Тут вмешался Лукомский.
‑ Не забывай, Андрей, что при переходе в микромир наши обычные представления теряют всякий смысл, но заменяющие их математические абстракции все же дали возможность осуществить ядерные реакции, которые...
Пральников расхохотался.
‑ Умора! Тоже нашли пример! Да испокон веков люди производят себе подобных, хотя до сих пор никто не понимает ни сути, ни происхождения жизни.
Какое все это имеет отношение к познанию истины?
Этого уже не выдержала Ольга Николаевна. Она биолог и никогда не позволяет профанам вторгаться в священную для нее область.
‑ Охотно допускаю, что вы не представляете себе происхождения жизни, сказала она ледяным тоном. ‑ Что же касается ученых, то у них по этому поводу не возникает сомнений.
‑ Коацерватные капельки?
‑ Хотя бы.
‑ Так... ‑ сказал он, вытирая ладонью губы. ‑ Значит, коацерватные капельки. Пожалуй, на уровне знаний прошлого века не так уж плохо.
Сначала капелька, потом оболочка, цитоплазма, ядро. Просто и дешево. Но как быть сейчас, когда ученым, ‑ он очень ловко передразнил интонацию Ольги Николаевны, ‑ когда ученым известна, и то не до конца, феноменальная сложность структур и энергетических процессов клетки, процессов, которые мы и воспроизвести‑то не можем. Что ж, так просто, под влиянием случайных факторов они появились в вашей капельке?
Я видел, как трудно было сдерживаться Ольге Николаевне, и пришел ей на помощь, использовав, возможно, и не вполне корректный прием.
‑ Вы что ж, в бога веруете?
Он с каким‑то озлоблением повернулся ко мне.
‑ Я ищу знания, а не веры. Верить все равно во что, хоть в сотворение мира, хоть в ваши капельки. Между абсурдом и нелепостью разница не так уж велика.
Лукомский еще раз попытался исправить положение.
‑ Зарождение жизни, ‑ сказал он, ‑ это антиэнтропийный процесс, где обычные вероятностные законы могут и не иметь места. Мы слишком мало еще знаем о таких процессах, чтобы...
‑ Чтобы болтать все, что придет на ум. Не так ли?
‑ Совсем не так!
‑ Нашли объяснение образованию симфонии из шума. Антиэнтропийный процесс! А что дальше? Вот вы, ‑ он ткнул пальцем по направлению к Ольге Николаевне, ‑ считать умеете?
‑ Думаю, что умею.
‑ Не в том смысле, сколько стоит эта рыба, учитывая ее цену и вес, а в том, сколько лет требуется, чтобы она появилась в общем процессе биологического развития.
‑ Мне не нужно это считать. Существует палеонтология, которая дает возможность хотя бы приблизительно установить...
‑ Что между теорией изменчивости и естественного отбора, с одной стороны, и элементарными подсчетами вероятности случайного образования сложных рациональных структур ‑ с другой ‑ непреодолимая пропасть. Тут уже антиэнтропийными процессами не отделаешься!
Я понял, что пора кончать, и подмигнул Лукомскому.
‑ Ну что ж, ‑ сказал он, вставая, ‑ мы как‑нибудь еще продолжим наш спор, а сейчас разрешите поблагодарить. Нам пора.
Судя по всему, он был в совершенной ярости.
‑ Ну как? ‑ спросил я Ольгу Николаевну, когда мы остались одни.
‑ Трудный ребенок! ‑ рассмеялась она. Думаю, что это было правильным определением. Насколько я знаю, Семен Ильич Пральников до самой смерти тоже оставался трудным ребенком.
Все же должен сознаться, что первая встреча с Андреем Пральниковым произвела на меня тягостное впечатление. Этот апломб невежды, этот гаерский тон могли быть лишь следствием нахватанных, поверхностных сведений и никак не свидетельствовали не только о сколь‑нибудь систематическом образовании, но и об элементарном воспитании. Жаль только, что и тем и другим руководил такой уважаемый человек, как Михаил Иванович Лукомский. Будь моя воля, Андрею Пральникову не видать бы стен университета как своих ушей.
Однако Лукомский с Дирантовичем проявили такую настойчивость, оказали такой нажим во всевозможных инстанциях, что в конце концов Пральников был зачислен студентом.
Учился Пральников хорошо, но без всякого блеска и как студент никакими выдающимися качествами не обладал.
Срыв произошел уже на пятом курсе, когда он вдруг заявил о своем намерении перейти на биологический факультет.
Лена Сабурова Мы дружили с Андреем Пральниковым. Иногда мне казалось, что это больше, чем дружба. Видимо, я ошибалась.
Вначале он не привлекал моего внимания, ‑ может быть, потому, что он был самым молодым на нашем курсе. Такой рыжий паренек с веснушками.
Держался всегда особняком, приятелей не заводил.
У нас говорили, что это сын знаменитого академика, что в детстве у него подозревали какие‑то удивительные способности, нанимали специальных учителей, однако надежд он как будто не оправдал.
Наше настоящее знакомство состоялось уже на четвертом курсе.
Как‑то после лекций он подошел ко мне в коридоре, страшно смущенный, комкая в руках какую‑то бумажку, сказал, что у него совершенно случайно есть лишний билет в кино и что, если я не возражаю...
Я не возражала.
В кино он сидел нахохлившись, как воробей, но в конце сеанса взял меня за руку, а провожая домой, даже пытался поцеловать. Я сказала, что не обязательно выполнять всю намеченную программу сразу. Он удивительно покорно согласился и ушел.
Спустя несколько дней он спросил меня, не собираюсь ли я в воскресенье на лыжах за город. Я собиралась.
Мы провели этот день вместе и с тех пор начали встречаться очень часто.
Как‑то я взяла два билета на органный концерт, один себе, другой для него. Когда я ему об этом сказала, он поморщился и процедил сквозь зубы:
‑ Ладно, если тебе это доставит удовольствие.
Я обиделась, наговорила ему много лишнего, и мы чуть не поссорились.
Впрочем, на концерт пошли.
Минут десять он ерзал в кресле, сморкался, кашлял ‑ словом, мешал слушать не только мне, но и всем окружающим. Затем вдруг вскочил и направился к выходу. Не понимая, в чем дело, я побежала за ним.
Вот тут‑то, в фойе, и разыгралась наша первая ссора.
Он орал так, что прибежала билетерша.
‑ Не смей меня больше сюда таскать! Это не искусство, это...
это... черт знает что!
Я довольно спокойно сказала, что для того, чтобы понимать классическую музыку, нужна большая внутренняя культура, которую невозможно развить в себе без того, чтобы... и так далее.
Куда там!
‑ Культура?! ‑ орал он пуще прежнего. ‑ Посмотри в кино, как дикари слушают Баха. А кобры? У них что, тоже культура?
Чужая злость всегда заразительна. Всякий крик меня обычно выводит из равновесия.
‑ Не понимаю, чего ты хочешь?! Чем тебе плоха музыка?
‑ А тем, что это примитивное физиологическое воздействие на эмоции, в обход разума.
‑ Да, если разум находится в зачаточном состоянии!
‑ В каком бы состоянии он ни находился! А если я не желаю постороннего вмешательства в свои эмоции?! Понимаешь, не желаю!
‑ Ну и сиди дома! Тебе это больше подходит.
‑ Конечно! Уж лучше электроды в мозг или опиум. Там хоть сам можешь как‑то генерировать свои эмоции.
Я обозвала его щенком, которому безразлично, на что лаять, и ушла в зал.
Он принес мне номерок на пальто и отправился домой.
На следующий день он подошел ко мне в перерыве между лекциями и извинился.
С ним было нелегко, но наши отношения постепенно все же налаживались. Мы часто гуляли, много разговаривали. Мне нравилась парадоксальность его суждений, хотя я понимала, что в 19 лет многие мальчишки разыгрывают из себя этаких Базаровых.
Летом мы не виделись. Я уехала к тете на юг, он жил где‑то под Москвой.
Осенью, при первой нашей встрече, меня поразила странная перемена в нем.
Он был какой‑то пришибленный. Мы сидели в маленьком скверике на Чистых прудах. Молчали. Вдруг он начал мне читать стихи, сказал, что написал их сам. Стихи были плохие, и я прямо заявила ему об этом.
Он усмехнулся и закурил.
‑ Странно! А я был уверен, что ты сразу признаешь во мне гения.
Мне почему‑то захотелось его позлить, и я сказала, что такие стихи может писать даже электронная машина.
Он было понес очередную ахинею о том, что в наше время найдены эстетический и формальный алгоритмы стихосложения, поэтому почему бы машине и не писать стихи, что вообще стихи ‑ сплошная чушь, одни декларации чувств, что в рассказе хорошего писателя куда больше мыслей, чем в целом томе стихов, но сбился и неожиданно спросил:
‑ А как ты думаешь, что такое гений?
Я ответила что‑то очень шаблонное насчет пяти процентов гения и девяноста пяти процентов потения. Он обозлился.
‑ Я серьезно спрашиваю! Мне нужны не педагогические наставления, а точная формулировка.
Я задумалась и сказала, что, вероятно, отличительная черта гения чувство ответственности перед людьми и, главное, перед самим собой за свое дарование.
Он обломил с куста прутик и долго рисовал им что‑то на песке.
Потом поднял голову и внимательно посмотрел мне в глаза.
‑ Может быть, ты и права. Кстати, мне нужно было тебе сказать, что я уезжаю.
‑ Куда это?
‑ В пустыню. Думать о своей душе или об этом... как его? Чувстве ответственности.
‑ Надолго?
‑ Не знаю.
‑ А как же университет?
‑ Подождет. Потом разберемся. Ну, пойдем, провожу тебя домой. В последний раз.
Он действительно уехал. На две недели, без разрешения деканата, а когда вернулся, началась эта ерунда с переводом на биофак. Конечно, никакого перевода ему не разрешили, но крику было много. Говорят, сам Дирантович занимался этим делом. Он у него кем‑то вроде опекуна.
С того вечера на Чистых прудах в наших отношениях что‑то оборвалось. Не знаю почему, но чувствую, что окончательно.
Нина Федоровна Земцова Боюсь, что я не сумею толком объяснить, почему я на это решилась.
Мне всегда хотелось иметь ребенка, но я бесплодна. Никанор Павлович Смарыга и тот другой профессор объяснили мне, что единственный выход для меня ‑ пересадка. Сказали, что это совершенно безопасно.
Я была старшей сестрой отделения, где лежал Семен Ильич Пральников. Я сама делала ему внутривенные вливания, ну и всякие другие процедуры.
Он был очень нетерпеливым, плохо переносил боль и не подпускал к себе никого, кроме меня. Как‑то мне попалась тупая игла, и он на меня так накричал, что у меня слезы на глазах появились. И тут он вдруг поцеловал мне руку и спросил:
‑ Нина Федоровна, вы знаете, о чем мечтает каждый мужчина?
Я сказала, что, наверно, каждый о чем‑то своем.
‑ Ошибаетесь. Каждый настоящий мужчина мечтает о такой жене, как вы.
‑ Почему же это?
‑ Потому что вы лечите не только тело, но и душу.
Я разревелась, как девчонка. Уже тогда врачи говорили, что он безнадежен. Исхудал он ужасно, кости да кожа, но в лице что‑то очень молодое. Никогда не скажешь, что ему 55 лет и что он знаменитый ученый.
Просто несчастный паренек, которому еще нужны материнская ласка и уход. Вот тогда я и подумала, что мне бы такого рыжего, вихрастого сыночка. Так что когда Смарыга мне предложил, я сразу согласилась. Говорили, что все это имеет большое значение для науки, но я, право, не из‑за этого.
Беременность и роды были легкими.
О нас очень заботились, дали квартиру, большую пенсию. Я старалась тратить меньше, знала, что это деньги Андрюшины, может, они ему когда‑нибудь понадобятся.
Конечно, мне бы хотелось, чтобы Андрей рос, как все, ходил в садик, играл с другими детьми, но тут моей власти не было. Чуть ли не с пеленок начали натаскивать, как собачонку. Не по душе мне были все эти кубики с формулами, но Михаил Иванович Лукомский говорил, что так нужно.
А тут еще этот Фетюков повадился. Придет ‑ и сразу: "Ну, как наш гений?"
Ноги в передней не оботрет, прямо в детскую прется. Все старался Андрюшу чем‑нибудь позлить. Каждый раз обязательно до слез доведет. Мне этот Фетюков сразу не понравился. Говорят, это он довел Смарыгу до инфаркта.
Я много раз просила Михаила Ивановича, чтобы запретили Фетюкову ходить к Андрюше, но тот только руками разводил. "У него, ‑ говорит, ‑ особые полномочия". Полномочия, не полномочия, а в школу отдать тоже не разрешили.
Начали ходить учителя на дом. Совсем Андрею голову задурили. Бывало, скажу ему: "Пойди поиграй хоть во дворе, отдохни немного", а он: "Я играть не умею, лучше посижу, почитаю". Книг у нас тьма‑тьмущая, все от покойного Семена Ильича остались.
Вообще‑то Андрюша мальчик ласковый, меня любит, но больно они его науками затыркали.
Летом мы всегда выезжали в Кратово, там у Семена Ильича своя дача была.
Так и на даче отдыха не бывало. Что ни день, то Лукомский, то кто‑нибудь еще. И все разговоры, разговоры. Так и маялись год за годом.
Раз приходит ко мне Михаил Иванович и говорит:
‑ Пора Андрея в университет отдавать.
Я аж руками всплеснула.
‑ Да разве такого несмышленыша можно?! Ему же еще и пятнадцати лет полных нету.
А он только засмеялся.
‑ Ваш несмышленыш знает больше иного студента третьего курса. У него выдающиеся математические способности, не забывайте, кто он. А что касается пятнадцати лет, то время терять незачем. Этот вопрос обсуждался и уже решен.
Ну, решен, так решен. Меня в таких делах они вообще никогда не спрашивали.
Поступил Андрей. Говорят, без экзаменов приняли.
Стало как будто легче. Ходит на лекции, делает домашние задания, все‑таки режим какой‑то человеческий. Стал в кино ходить, гулять, зимой на лыжах. Четыре года проучился, все хорошо.
И вдруг как снег на голову. Прихожу домой, Андрея нет. На столе письмо.
Я его сохранила, вот оно:
Мамочка, дорогая!
Прости меня, что заставляю тебя волноваться, но мне самому нелегко.
Дело в том, что я все знаю. Неважно, кто мне об этом сказал, я ему дал честное слово не называть его имени.
Я уезжаю. Мне нужно побыть одному и о многое подумать.
Пойми меня правильно. В моих представлениях отец всегда был чем‑то недосягаемым, гениальным ученым, может быть, и не вполне оцененным современниками, но на голову выше всех этих дирантовичей, лукомских, кашутиных и прочих. Я же мальчишка, способный лишь более или менее сносно усваивать чужие лекции.
И вдруг выясняется, что я ‑ это он.
Здесь какая‑то трагическая ошибка. Я не чувствую в себе мощи титана и всю жизнь буду мучиться сознанием, что от меня ожидают того, чего я дать не могу. Судя по всему, из меня выйдет очень посредственный физик, и жить, постоянно оглядываясь на собственную тень, зовущую к подвигам в науке, это такая пытка, которая мне не по силам.
Где‑то был допущен просчет, и я стал его жертвой.
Не беспокойся, родная, я с собой ничего не сделаю. Просто мне нужно хорошенько подумать.
Я тебя ни в чем не обвиняю и по‑прежнему люблю, только не мешай мне принять решение и никому ничего не говори.
Андрей.
Я вся обревелась. Места себе не находила, хотела бежать к Лукомскому, но побоялась, что Андрюша рассердится. Сначала ломала себе голову, кто мог такую подлость сделать, а потом догадалась. Кроме, как Фетюкову, некому. Он с самого начала за что‑то невзлюбил нас обоих. Одно время, слава богу, совсем перестал ходить. А тут не прошло и трех дней ‑ заявляется, спрашивает, где Андрей.
Я его дальше порога не пустила и сказала, что Андрюша уехал в Тулу к моему брату. "Зачем?" ‑ спрашивает. Я говорю: "По семейным делам". А он с такой ухмылочкой: "Что еще за семейные дела появились?" Я сказала:
"Вас это не касается" ‑ и выставила.
Вернулся Андрей через две недели, лица на нем не было. Я его обняла, заплакала, говорю: "Ну как, сынок? Что теперь делать будем?" ‑ "Ничего, говорит, ‑ перезимуем".
Ну, перезимуем так перезимуем. Больше он мне насчет этого ни одного слова не сказал. Даже про то, что он собирался куда‑то переводиться, стороной узнала. Хорошо, Лукомский его отговорил. Все‑таки четырех лет учения жалко. Да и сам он, вижу, немного успокоился.
Кончил Андрюша университет, отпраздновали. Его к себе на работу сам Дирантович взял, приезжал к нам, мне руку поцеловал. "Не беспокойтесь,  говорит, ‑ все будет в порядке, готовьтесь скоро диссертацию обмывать".
Только после этой истории какой‑то не такой стал Андрюша. Ходит на работу, вечером телевизор смотрит или читает, но жизни в нем прежней нету.
Вялый, что ли, не могу объяснить.
Хоть бы женился, может, все‑таки веселее бы стал.
Развязка Аплодисментов не было. Делегаты международного конгресса покидали зал молча. Невольная дань уважения побежденному соратнику.
Андрей Пральников стоял у доски, судорожно сжимая в руке указку.
Сейчас, когда уже все было кончено, на смену злому азарту пришла тупая усталость.
Дирантович поднялся с председательского кресла и вынул из уха микрофон слухового аппарата. Двое аспирантов услужливо подхватили его под руки и повели через служебный ход. По дороге он остановился и еще раз внимательно поглядел на развешанные листы ватмана с причудливой вязью уравнений. В фойе его сразу окружили. Из толпы любопытных, энергично работая локтями, пробрались вперед корреспондент международного агентства и Фетюков. О, это был совсем другой Фетюков! Вместо былой спортивной подтянутости появилась непринужденная сановитость, та самая сановитость, которая дается только долгими годами успеха. Солидная плешь придала лицу чисто сократовское глубокомыслие. Одет он был по‑прежнему элегантно, но уже без всякого признака дурного вкуса. На пальце ‑ тонкое обручальное кольцо.
Чувствовалось, что все его жизненные планы выполняются с неукоснительной последовательностью.
‑ Мировая сенсация! ‑ обратился корреспондент к Дирантовичу. ‑ Сын против отца! Ничего не пощадил, камня на камне не оставил. Вы могли бы прокомментировать это событие?
‑ Что ж тут комментировать? Академик Пральников был настоящим ученым. Я уверен, что, появись у него в то время хоть малейшая тень сомнения, он бы поступил точно так же. Но не нужно забывать, что доклад, который мы сейчас слышали, построен на очень оригинальной интерпретации новейших экспериментальных данных, и нужен был незаурядный талант Андрея Пральникова, чтобы...
‑ Положить самого себя на обе лопатки, ‑ пробормотал Лукомский.
Корреспондент обернулся к нему:
‑ Значит, слухи, которые ходили в свое время, имеют какие‑то основания?
‑ Какие слухи?
‑ Насчет несколько необычных обстоятельств появления на свет Андрея Пральникова.
‑ Чепуха! ‑ сказал Дирантович. ‑ Никаких оснований под собой ваши слухи не имеют. Мы все появляемся на свет э... весьма тривиальным образом.
‑ Но что же могло заставить молодого Пральникова взяться именно за эту работу? Ведь, что ни говори, роль отцеубийцы... К тому же, честно говоря, меня поразил резкий, я бы даже сказал, враждебный тон доклада.
‑ Не знаю. Тут уже чисто психологическая задача, а я, как известно, всего лишь физик.
‑ А вы как думаете?
‑ Вера в невозможное, ‑ ответил Лукомский.
‑ Извините, не понял.
‑ Боюсь, что не сумею разъяснить.
‑ И разъяснять нечего, ‑ авторитетно изрек Фетюков. ‑ Почитайте Фрейда.
Эдипов комплекс.
Дирантович улыбнулся, но ничего не сказал.
Эпилог Письмо заслуженного деятеля науки профессора В. Ф. Черемшинова вице‑президенту Академии наук А. Н. Дирантовичу Глубокоуважаемый Арсений Николаевич!
Я должен выполнить последнюю волю Никанора Павловича Смарыги и сообщить Вам некоторые дополнительные сведения о проведенном эксперименте. Надеюсь, Вы меня правильно поймете и не будете в претензии за то, что в течение двадцати трех лет я хранил по этому поводу молчание.
В тот день, когда Н. Ф. Земцовой должны были сделать пересадку, у лаборантки, ехавшей из лаборатории в больницу, украли в трамвае сумочку, в которой находился препарат клеток академика Пральникова.
Семена Ильича к тому времени уже кремировали.
Трудно передать отчаяние Никанора Павловича. Ведь этот эксперимент был завершением работы, на которую он потратил всю свою жизнь. Вы знаете, с каким трудом ему удалось добиться разрешения провести такой опыт на человеке. Смарыга прекрасно понимал, что, если бы не ореол, окружавший имя академика Пральникова, ему бы пришлось еще долго ждать подходящего случая.
Мы приняли решение сообща, пойдя, если хотите, на научный подлог. Мне трудно определить истинные границы этого термина в данном случае.
Опыт был поставлен, причем в качестве донора выбран сторож, работавший в лаборатории Смарыги. У него была та же пигментация волос, что и у академика Пральникова.
Таким образом, в сыне Земцовой воплощен не всемирно известный ученый Пральников, а Василий Кузьмич Лягин, умерший десять лет назад от пневмонии.
Думаю, что от этой замены эксперимент Смарыги не потерял огромного научно‑познавательного значения, каким, по моему мнению, он несомненно обладает. По существу, решалась все та же задача: наследственность и среда, но в еще более строгих начальных условиях. Мы предоставили ни в чем не примечательному человеку возможность проявить дарования, может быть скрытые в каждом из нас.
Поэтому мы решили хранить все в тайне до выяснения результатов эксперимента.
К сожалению, Никанор Павлович уже никогда не узнает, чем он кончился. Что же касается меня, то я вполне удовлетворен.
Можете судить о моем поступке, как Вам угодно, но вины своей я тут не вижу.
Ваш покорный слуга В. Черемшинов.
ФАНТАСТИКА  ВТОРГАЕТСЯ В ДЕТЕКТИВ
ИНСПЕКТОР ОТДЕЛА  ПОЛЕЗНЫХ ИСКОПАЕМЫХ  Повесть Часть первая.
1  Джек Клинч прибыл в Космополис инкогнито. Поэтому его раздражало, что все, начиная со стюардесс и кончая дежурной в отеле, глядели на него с нескрываемым любопытством. Впрочем, это было в порядке вещей. Его двухметровый рост, рыжая шевелюра и пушистые рыжие усы всегда вызывали повышенный интерес, особенно у женщин. Нельзя сказать, чтобы сам Клинч был равнодушен к прекрасному полу, однако сейчас он предпочел бы на время быть обладателем менее броской внешности. Но не сбривать же из‑за этого усы, взращенные с такой заботливостью!
Номер в отеле был заказан на имя Юджина Коннели, инженера из Лондона, поэтому Клинч кроме маленького чемодана захватил еще и объемистый портфель из буйволовой кожи, снабженный множеством застежек.
Портфель был пуст, так же как и сафьяновый бумажник, хранящийся во внутреннем кармане темно‑серого пиджака, сшитого одним из лучших портных Англии. На оплату костюма ушла большая часть полученного аванса. Не то чтобы Клинч был так уж беден, но последний год в делах ощущался застой, а жить он привык широко, ни в чем себе не отказывая.
‑ Пожалуйста, мистер Коннели! ‑ Дежурная протянула ему ключ от номера. ‑ Куда послать за вашим багажом?
‑ Не беспокойтесь. Я всего на несколько дней.
Клинч проследовал за боем, подхватившим чемодан и портфель.
Он придирчиво осмотрел апартаменты люкс, состоящие из спальни, кабинета и гостиной. Профессия частного детектива сводила Клинча с самыми различными людьми, но он терпеть не мог скаредных клиентов. Что ж, на этот раз, кажется, все в порядке.
‑ Вам ничего не нужно, сэр?
‑ Нет, можете идти.
Клинч вынул из кармана брюк несколько монет.
‑ Благодарю вас, сэр! Бар на втором этаже, ресторан ‑ на первом.
Если захотите обед в номер, позвоните в этот звонок.
‑ Хорошо.
‑ Помочь вам разложить вещи?
‑ Не нужно, я сам.
Клинч подождал, пока за боем закрылась дверь, достал из чемодана белье и начал наполнять ванну.
Через час, отдохнувший и свежевыбритый, он спустился в бар.
Там еще было мало народа. В углу за столиком трое парней со значками пилотов КОСМОЮНЕСКО пили виски в компании трех юных дев, да у стойки дремал какой‑то тип в поношенном твидовом пиджаке и мятых брюках. На носу у него красовались огромные круглые очки.
Одна из девиц изумленно уставилась на Клинча.
‑ Милый, ‑ обратилась она к своему кавалеру, ‑ в следующий раз привези мне откуда‑нибудь такое диво, ладно?
‑ Привезу, ‑ кивнул тот. ‑ Обязательно привезу, еще почище, с усами до самого пола.
Клинч вспыхнул. Больше всего он не терпел насмешек над своей внешностью.
Однако ввязываться в скандал сейчас ему не было никакого резона.
Одарив подвыпившую компанию презрительным взглядом, он подошел к стойке:
‑ Двойное мартини! Только вместо маслины положите туда кусочек лакричного корня.
Бармен озадаченно взглянул на него:
‑ Вы совершенно правы, сэр... но...
‑ Ладно! Нет лакрицы, положите гвоздику.
‑ Сию минуту, сэр!
Дремавший у стойки очкарик приоткрыл один глаз:
‑ А я тебя где‑то видел, парень! Не могу вспомнить ‑ где. А ну‑ка повернись!
Он положил руку на плечо Клинча. Тот, не поворачиваясь, сжал двумя пальцами его локоть, и очкарик взвыл от боли.
‑ Ах, ты так?! Погоди, все равно дознаюсь, кто ты такой! Ведь у меня репортерская память.
Клинч залпом осушил свой стакан и встал.
‑ Советую тебе, дружок, не попадаться мне на глаза, а то всякое может случиться. Я ведь не всегда такой добрый, понял?
Он бросил на прилавок монету и гордо прошествовал к двери.
Встреча с клиентом была назначена на завтра, и Клинч решил пройтись, а заодно посмотреть здание, в котором эта встреча должна состояться.
Одним из основных его правил была предварительная разведка местности.
Сорокаэтажное здание КОСМОЮНЕСКО, все из бетона и матового стекла, произвело на Клинча благоприятное впечатление. Такое учреждение не могло вызывать его по пустякам. Видимо, дело пахло солидным гонораром.
Поел он в маленьком кафе. Денег было в обрез, и приходилось экономить.
2
‑ Пожалуйста, мистер Клинч, доктор Роу вас ждет. ‑ Секретарша улыбнулась и предупредительно открыла дверь, обитую коричневой кожей.
Доктор С. Роу, директор отдела полезных ископаемых КОСМОЮНЕСКО, восседал за большим письменным столом, на котором, кроме нескольких разноцветных телефонов, ничего не было. Именно таким, чопорным, сухопарым, лет пятидесяти, с холодным взглядом выцветших голубых глаз, и представлял себе Клинч этого человека. Блистательная научная карьера и привычка повелевать всегда накладывают свой отпечаток.
В глубоком кожаном кресле, удаленном от стола на такую дистанцию, чтобы чувствовалась разница в общественном положении посетителя и хозяина кабинета, сидел старший инспектор Интерпола Вилли Шнайдер. Клинчу уже приходилось с ним встречаться.
Видимо, дело было нешуточное, если приглашен Интерпол. Клинч знал, что Шнайдер пустяковыми преступлениями не занимается.
Третьей в кабинете была девушка лет двадцати пяти, хорошенькая, как куколка. Она сидела на диване, поджав под себя очаровательную ножку в ажурном чулке. Ее черные кудри падали на плечи, а в синих глазах, когда она взглянула на Клинча, было нечто такое, отчего у него сладко заныло в груди.
Клинч поклонился.
‑ Очень рад, мистер Клинч, что вы любезно приняли наше приглашение, произнес Роу. ‑ Разрешите вам представить мадемуазель Лоран. Она у нас возглавляет управление личного состава. А это ‑ герр Шнайдер из Интерпола.
‑ Мы уже знакомы.
‑ Совершенно верно! ‑ подтвердил Шнайдер. ‑ Мистер Клинч оказал нам однажды большую услугу в деле о гонконгской шайке торговцев наркотиками.
‑ Что ж, отлично! ‑ Роу кашлянул и задумался, видимо не зная, с чего лучше начать. ‑ Должен вас предупредить, мистер Клинч, ‑ продолжал он после небольшой паузы, ‑ что дело, по которому мы к вам обращаемся, носит...
э...
строго доверительный характер.
Клинч не любил такие вступления.
‑ О деле я пока ничего не знаю, ‑ сухо ответил он, ‑ но гарантия тайны ‑ одно из непременных условий работы частного детектива.
‑ Превосходно! ‑ Роу поглядел на свои руки, словно отыскивая пятнышко грязи. ‑ Тогда прямо приступим к делу. Думаю, вы знаете, что мы, я имею в виду КОСМОЮНЕСКО, занимаемся разведкой и добычей полезных ископаемых в космосе.
‑ Знаю.
‑ В числе планет, на которых мы ведем работу, есть одна под названием Мези.
‑ Странное название! ‑ усмехнулся Клинч. ‑ Больше подходит для скаковой лошади. Кто же ее так окрестил?
Роу поморщился:
‑ Ничего странного нет. Мези ‑ означает металлические залежи иридия.
Надеюсь, вам известно, что это такое?
‑ Примерно.
‑ Мистер Клинч по образованию геолог, ‑ вмешалась девушка. ‑ Кстати, это было одной из причин, по которой...
‑ Не совсем так, мадемуазель, ‑ прервал ее Клинч. ‑ Когда‑то я действительно окончил три курса геофизического факультета. Диплома не имею, но иридий со свинцом не спутаю.
‑ Тем лучше. ‑ Роу изучающе поглядел на Клинча. ‑ Тогда вы должны знать, что мощные залежи металлического иридия ‑ явление совершенно уникальное. В данном же случае оно является результатом жизнедеятельности бактерий, разлагающих осмистый иридий и на Земле не встречающихся.
‑ Понятно.
‑ Мези ‑ планета во многих отношениях своеобразная, ‑ продолжал Роу. Девяносто восемь процентов ее поверхности занимает океан, глубина которого даже у берегов доходит до шести километров. Поэтому всякое подводное бурение исключается. Небольшой клочок суши ‑ базальтовые скалы со следами тектонического разлома. Единственное место, пригодное для проходки ствола, ‑ небольшой пятачок в глубине ущелья.
‑ Вы там были, сэр? ‑ спросил Клинч.
‑ Я там не был, но обстановку хорошо знаю по отчетам экспедиций.
Клинч вздохнул. Ему хотелось поскорее добраться до сути. Ведь зачем‑то они его пригласили, да и Интерпол...
‑ Так чем я могу быть вам полезен? ‑ напрямик спросил он.
‑ Подождите. Сейчас вам все станет ясным.
‑ Если только что‑нибудь вообще может стать ясным, ‑ иронически добавила мадемуазель Лоран.
Роу игнорировал ее замечание и продолжал тем же менторским тоном:
‑ В составе атмосферы планеты восемьдесят целых и три десятых процента кислорода. Он выделяется планктоном в океане. Животной жизни нет. Сила тяжести на экваторе составляет примерно три четверти земной. Словом, условия обитания и работы подходящие. Мы туда отправили рабочую группу и завезли оборудование стоимостью в сто миллионов.
‑ Сто миллионов фунтов?
‑ Нет, долларов. Вообще же вся эта затея обошлась уже около миллиарда.
‑ И что же?
‑ А то, что с момента начала работ там творятся странные вещи. При проходке главного ствола ‑ взрыв, в результате которого ствол затоплен грунтовыми водами. Затем инженер экспедиции кончает самоубийством.
‑ Каким способом он это проделал?
‑ Застрелился.
‑ Оставил какую‑нибудь записку?
‑ В том‑то и дело, что нет.
‑ И вы предполагаете, что это было не самоубийство?
‑ Предполагаю! Да я почти уверен!
‑ Что ж, можно произвести эксгумацию трупа, и судебно‑медицинские эксперты всегда определят...
‑ Трупа нет. Он кремирован на месте. Прах доставлен на Землю.
Клинч непроизвольно свистнул.
‑ Да... из пепла много сведений не выудишь.
‑ Вот тут‑то вы и ошибаетесь, Джек, ‑ вмешался Шнайдер. ‑ Как раз из пепла мы и выудили главную улику. ‑ Он достал из кармана обгоревший кусочек металла. ‑ Поглядите внимательно. Вам это что‑нибудь напоминает?
Клинч протянул руку, и Шнайдер осторожно положил ему на ладонь свой трофей.
‑ Похоже на деформированную оболочку пули тридцать пятого калибра.
‑ Верно! ‑ кивнул Шнайдер. ‑ И какие же выводы вы из этого можете сделать?
‑ Ну о выводах, мне кажется, говорить рано, хотя я понимаю, что вы имеете в виду. Если человек стреляет в себя из пистолета такого калибра, то пуля проходит навылет, не правда ли?
‑ Конечно! И следовательно?..
‑ Выстрел был сделан с какого‑то расстояния.
‑ Что и требовалось доказать! ‑ Шнайдер удовлетворенно ухмыльнулся.
Клинч задумался. У него было такое чувство, что он зря сюда приехал.
Если Интерпол уже ввязался в это дело, пусть продолжает. Роль советника при Шнайдере его совершенно не устраивала. Пожалуй, нужно сегодня же вернуться в Лондон, благо клиент оплачивает самолет в оба конца. Осень благодарное время для частного детектива. Какое‑нибудь дело да подвернется.
‑ Крайне сожалею, мистер Роу, ‑ сказал он, поднимаясь со стула, ‑ но я вряд ли смогу быть вам чем‑нибудь полезен. Мне кажется, Интерпол нашел достаточный повод, чтобы начать расследование. Думаю, что герр Шнайдер прекрасно со всем справится.
‑ Интерпол не будет заниматься этим делом, ‑ сказал Шнайдер.
‑ Почему?
‑ Сядьте, Джек, и я вам все объясню. По уставу нашей организации мы не можем действовать вне пределов Земли. Межпланетная полиция еще не создана.
Так что лететь на эту планету придется вам.
Клинч изумленно взглянул на него:
‑ Что?! Вы хотите, чтобы я отправился на эту... как ее... Сузи?
‑ Мези, ‑ поправил Роу.
‑ Но это же займет уйму времени!
‑ Около года. ‑ Роу вынул из ящика стола блокнот и начал его листать. Ага, вот! Двадцатого октября ‑ старт "Гермеса". Значит, до отлета у вас есть десять дней. Затем пять месяцев пути. "Гермес" совершает облет группы планет. На Мези посадка не производится. Вас высадят на почтовой ракете.
Через месяц вы на той же ракете выйдете на постоянную орбиту, где вас подберет "Гермес" и доставит на Землю.
‑ И все ради того, чтобы выяснить, кто всадил пулю в инженера?
‑ Не только ради этого, мистер Клинч. Мы не имеем радиосвязи с экспедицией. Слишком много помех на пути. Почта, как вы сами видите, в один конец идет несколько месяцев. Мне нужно знать, что там делается. Можно ли откачать воду из шахты и вообще, говоря между нами, стоит ли продолжать всю эту затею. Там сейчас всего три человека, один из них химик, другой врач, а третий биолог. В этих делах они не компетентны.
‑ А кто же работает в шахте?
‑ Автоматы.
‑ Роботы?
‑ Если хотите, можете называть их так, только не думайте, что они взбунтовались и прикончили своего повелителя. Это просто механизмы с высокой степенью автоматизации.
‑ Значит, предполагаемый убийца ‑ один из трех членов экспедиции?
‑ Очевидно.
‑ Так... ‑ Клинч вынул из кармана золотой портсигар. ‑ Вы разрешите, мадемуазель?
Лоран вопросительно взглянула на Роу.
‑ Курите! ‑ ответил тот и небрежно пододвинул пепельницу.
Клинч глубоко затянулся и выдохнул большой клуб дыма. Какое‑то время он с интересом наблюдал за облаком, расплывшимся в воздухе. Крохотное подобие Вселенной со своими галактиками. Может быть, в одной из этих спиралей есть тоже своя планета с дурацким названием, подобная той, куда надо лететь пять месяцев, чтобы расследовать самоубийство, похожее на преступление.
Подсознательно Клинч чувствовал, что Роу чего‑то не договаривает. Вряд ли нужно нанимать одного из лучших частных детективов для такого дела.
Интересно, насколько они действительно заинтересованы во всей этой истории?
Клинч погасил окурок и обратился к Роу:
‑ Кстати, вы прикидывали, во что это вам все обойдется? Я имею в виду мой гонорар.
‑ Полагаю, что сорока пяти тысяч долларов, которые ассигнованы дирекцией, хватит.
Это была большая сумма, чем собирался запросить Клинч.
‑ Кроме того, ‑ продолжал Роу, ‑ мы учитываем, что вы не можете явиться туда в качестве... э... сыщика. Поэтому по рекомендации мадемуазель Лоран мы вас зачислим на должность инспектора отдела полезных ископаемых с окладом две тысячи долларов в месяц, со всеми надбавками, которые получает наш персонал в космосе.
Клинч поглядел на мадемуазель Лоран. Она сидела все в той же позе.
Очаровательный бесенок, который того и гляди высунет язычок за чьей‑нибудь спиной. Начальница управления личного состава. Видимо, с ее мнением тут считаются. Интересно, кто ей покровительствует? Не сам ли Роу? Тогда, прямо сказать, вкус у него неплохой.
Клинч встал:
‑ Я подумаю, мистер Роу. Однако сначала мне нужно более подробно ознакомиться с обстоятельствами дела.
‑ Конечно! Мадемуазель Лоран и герр Шнайдер сообщат вам все необходимые данные. Через два дня я жду окончательного ответа.
3
‑ Ну‑с, Джек, я вижу, что у вас столько вопросов, что вы не знаете, какой задать первым. ‑ Шнайдер усмехнулся и отпил большой глоток пива из литровой глиняной кружки.
Клинч задумчиво вертел в пальцах свой стакан. Они сидели в маленьком погребке. Других посетителей не было. Видимо, Шнайдер знал, где можно потолковать по душам. Возможно, что и бармен у него свой человек. Что ж, тогда можно говорить вполне откровенно.
‑ Прежде всего, мне непонятно, какого черта вы ввязались в это дело, Вилли. Насколько я знаю, Интерпол не такая организация, чтобы бросаться на первое попавшееся убийство.
‑ И это единственное, что вас смущает?
‑ Нет... Мне еще непонятно, зачем КОСМОЮНЕСКО выбрасывает на ветер такую кучу денег. В конце концов, так ли уж важно, какой смертью помер этот самый инженер. Боятся, что родственники что‑нибудь пронюхают и устроят скандал?
‑ У него нет родственников.
‑ Тогда что же?
Шнайдер вздохнул:
‑ Все очень сложно, Джек. Вы что‑нибудь слыхали о концерне "Горгона"?
‑ Что‑то припоминаю. Добыча полезных ископаемых в странах Латинской Америки, не так ли?
‑ Совершенно верно! Теперь учтите, что львиная доля добычи иридия на Земле находится в их руках. В последние годы цены на иридий невероятно подскочили, и концерн извлекает огромные прибыли. Если шахта на Мези начнет работать, то, даже несмотря на большие транспортные расходы, цены упадут, и концерн окажется на грани банкротства. Ну а выводы делайте сами.
Клинч нахмурился. Ему никогда еще не приходилось иметь дело с промышленным саботажем. Да, дело, кажется, значительно серьезнее, чем он предполагал. И все же как‑то странно получается. Ну взрыв шахты ‑ это еще понятно, но что может дать убийство?
Казалось, Шнайдер прочитал его мысли.
‑ Не думайте, Джек, что это простое убийство. "Горгона" ‑ частный капитал, КОСМОЮНЕСКО ‑ межгосударственный. Все работы оно ведет по особым ассигнованиям ООН. Там есть свои противники космических разработок ископаемых. Если то, что творится на Мези, попадет в печать, они постараются использовать это при очередном обсуждении бюджета. Поэтому Роу так нервничает и готов на любые расходы.
‑ Значит, вы думаете, что на Мези работает агентура "Горгоны"?
‑ Почти уверен.
‑ И все это на основании кусочка металла, извлеченного из пепла?
‑ Вы забываете про взрыв и затопление шахты.
‑ Нет, не забываю. Но это может быть и простым совпадением.
Кстати, кто констатировал смерть?
‑ Врач экспедиции Долорес Сальенте.
‑ Испанка?
‑ Мексиканка. Она же и производила кремацию.
‑ А кто обнаружил оболочку пули?
‑ Похоронная служба КОСМОЮНЕСКО.
‑ Ах, есть и такая?
‑ Есть. К сожалению, она загружена больше, чем хотелось бы. Сами понимаете, работа в космосе ‑ это не прогулка за город. Бедняжке Лоран приходится не только подбирать персонал, но и заботиться о достойных похоронах.
Клинч снова задумался. Нужно поговорить с Лоран. Необходимо иметь подробные досье всех членов экспедиции. Видимо, там у них в управлении личного состава достаточно сведений.
В этот момент распахнулась дверь на улицу, и размышления Клинча были прерваны удивленным возгласом:
‑ А, вот неожиданная встреча!
Клинч поднял глаза. Перед ним, покачиваясь, стоял очкарик в твидовом пиджаке.
Очкарик попытался удержаться за столик и смахнул на пол кружку с пивом.
‑ Удивительно! Гроза бандитов Вильгельм Шнайдер и король сыщиков Джек Клинч! Будь я проклят, если в космосе не случилось что‑то сенсационное!
Клинч встал.
‑ У вас есть телефон? ‑ обратился он к бармену.
‑ Да, сэр. Пожалуйста!
‑ Вызовите врача. Сейчас придется вправлять челюсть этому типу.
‑ Перестаньте, Джек! ‑ Шнайдер взял Клинча за локоть и силой вывел на улицу. ‑ Вы не знаете, с кем связываетесь! Ведь это ‑ Макс Дрейк, корреспондент "Космических новостей". Не дай бог, он что‑нибудь узнает.
Тогда Роу может распрощаться со всякий надеждой на увеличение кредитов.
‑ Ладно! ‑ Клинч спрятал кулак в карман. ‑ Придет время, я все‑таки набью ему морду!
‑ Когда придет время, набейте и за меня, а сейчас держитесь от него подальше. У вас еще есть ко мне вопросы?
‑ Пока нет. Завтра поговорю с мадемуазель Лоран и сообщу Роу свое решение.
‑ Он его уже знает.
‑ Вот как? Он что, телепат?
‑ Нет. Просто я ему сказал, что вы согласны.
‑ Интересно, откуда вы это взяли?
‑ Мне известно, что Джек Клинч никогда не отказывается от крупного гонорара. А вот и аванс, который вам сейчас так необходим. ‑ Шнайдер вынул из кармана пачку банкнот. ‑ Ведь у вас в общей сложности не больше пяти долларов. Верно?
Клинч рассмеялся:
‑ Вы всегда знаете больше, чем вам полагается.
‑ Ничего не поделаешь! ‑ вздохнул Шнайдер. ‑ Каждый детектив должен знать больше, чем полагается.
4
‑ Так с чего мы начнем, мистер Клинч? ‑ спросила мадемуазель Лоран.
"С поцелуя, детка, ‑ подумал Клинч. ‑ Тогда нам будет легче определить, чем мы кончим".
Он огляделся по сторонам. Обстановка явно не располагала к поцелуям.
Белый пульт со множеством кнопок, стереоэкран, шкафы с какими‑то хитроумными приспособлениями. В таком окружении мадемуазель Лоран хотя и не потеряла своей привлекательности, но казалась более недоступной, чем тогда, когда сидела, поджав ножку, на диване.
‑ Ну, хотя бы с личности убитого, ‑ ответил он.
‑ Хорошо! ‑ Она нажала кнопку на пульте, взяла выскочившую на лоток кассету и вставила ее в зев аппарата. ‑ Вот он, полюбуйтесь!
Клинч взглянул на стереоэкран. Там красовалась типичная физиономия неврастеника. Худое, изможденное лицо, длинный, слегка свернутый на сторону нос, оттопыренные уши, левая бровь заметно выше правой, редкие волосы, зачесанные так, чтобы по возможности скрыть недостаток их на темени.
Пожалуй, такой и мог бы пустить себе пулю в лоб.
Лоран нажала новую кнопку, и динамик заговорил бесстрастным голосом:
‑ "Эдуард Майзель, швейцарец, сорок два года. Холост. Окончил механический факультет Цюрихского политехнического института.
Специальная подготовка на Высших курсах КОСМОЮНЕСКО. Эксплуатация горнодобывающих механизмов. Двухгодичная стажировка на Урании. Направлен инженером в составе экспедиционной группы на Мези. Родственников не имеет. От страхования жизни отказался".
Голос умолк.
‑ Это все? ‑ спросил Клинч.
‑ А что бы вам хотелось еще?
Тут снова бес шепнул на ухо Клинчу нечто совсем фривольное, но он усилием воли отогнал искусителя прочь.
‑ Какие‑нибудь сведения, так сказать, более: ‑ Клинч замялся под изучающим взглядом ее глаз.
‑ Интимные? ‑ пришла она ему на помощь.
‑ Вот именно.
‑ Есть данные психоневрологического исследования. Хотите послушать?
‑ Пожалуй.
‑ Обычно мы их не оглашаем, но, думаю, здесь можно сделать исключение, не так ли?
‑ Конечно! ‑ подтвердил Клинч.
Лоран нажала красную кнопку.
‑ "Эмоционально возбудим, ‑ забубнил голос. ‑ Сексуальный индекс сорок три по шкале Кранца, коэффициент общительности ‑ ноль тридцать шесть, показатели вхождения в норму после шокового возбуждения ‑ два пятнадцать, критерий дружбы по Шмальцу и Рождественскому..."
‑ Постойте! ‑ взмолился Клинч. ‑ У меня и так уже мозги вверх тормашками. Что такое сексуальный индекс?
‑ Есть специальная формула. Если хотите...
‑ Не хочу. Скажите только, сорок три по шкале Кранца ‑ это много или мало?
‑ Смотря по тому, с какими требованиями подходить, ‑ улыбнулась Лоран.
‑ С самыми жесткими.
‑ Тогда ‑ мало.
Не успел Клинч подумать, как бес сам задал за него вопрос:
‑ А какой, по‑вашему, может быть индекс у меня?
‑ О, у вас! Судя по тому, как вы на меня все время смотрите, не меньше ста.
Клинч проглотил слюну. Если бы не полученный аванс... Впрочем, что сейчас об этом думать. Все же он не удержался и самодовольно произнес:
‑ Ирландская кровь!
‑ Представляю себе, ‑ сказала Лоран. ‑ Однако вам не кажется, что мы несколько отвлеклись от темы?
‑ Гм... Простите, мадемуазель! Итак, с Эдуардом Майзелем мы покончили.
Кстати, почему его кремировали там, на Мези?
‑ Так предписывает устав. Во избежание переноса инфекции. Мы снабжаем экспедицию специальными портативными печами, и врач обязан производить эту операцию лично.
‑ Понятно. А дальше?
‑ Дальше контейнер с прахом отправляют на Землю.
‑ И куда он попадает?
‑ В похоронную службу. Там они переносят прах в новую урну.
Приходится иметь дело с родственниками. Обязанность не из приятных.
‑ Я думаю. Но ведь в этом случае никаких родственников не было?
‑ Да, он одинокий. Его похоронили тут, в Космополисе.
‑ Кто‑нибудь присутствовал на похоронах?
‑ Мистер Роу, Шнайдер и я.
‑ Негусто.
Мадемуазель Лоран нахмурилась:
‑ Вы понимаете, что после находки оболочки пули мы не могли...
Словом, покойнику все равно, а интересы дела...
‑ Короче, в газеты ничего не сообщили и надеялись все скрыть?
‑ Да. Пока все не выяснится.
‑ Кто же должен был это выяснить?
‑ Вы, мистер Клинч. Я настояла, чтобы пригласили именно вас, потому что мне казалось, что лучше вас никто не сможет во всем разобраться. Я так и сказала мистеру Роу.
Клинч привычным жестом расправил усы. Не каждый день приходится выслушивать комплименты из таких очаровательных уст. И все же в бальзаме, изливавшемся в его душу, была какая‑то горчинка. Девочка, видно, здорово предана этому сухарю Роу.
‑ Что ж, попробуем во всем разобраться... ‑ сказал он. ‑ Итак, Майзеля собственноручно сожгла Долорес...
‑ Сальенте.
‑ Долорес Сальенте. Давайте посмотрим, что за Долорес.
Мадемуазель Лоран соткала из света объемный портрет.
‑ Н‑да... ‑ задумчиво произнес Клинч.
‑ Хороша?
‑ Хороша ‑ не то слово! Да будь я самим сатаной, я бы не мечтал ни о чем лучшем!
‑ Вы думаете, у сатаны тоже ирландская кровь? ‑ насмешливо спросила Лоран.
‑ Несомненно! Все ирландцы ‑ потомки сатаны. По его совету Адам в первом варианте был рыжим. Бог испугался и сразу выгнал его из рая.
‑ Сатану или Адама?
‑ Обоих.
‑ Без Евы?
‑ Конечно. Поэтому мы всегда ищем женщину.
Лоран улыбнулась и включила динамик.
‑ "Долорес Сальенте, мексиканка, двадцать семь лет. Разведена.
Девичья фамилия ‑ Гарсиа. Бывший муж ‑ Хозе Сальенте ‑ фабрикант. Родители:
мать ‑ Анна‑Мария Гарсиа, отец ‑ Христофор Гарсиа, местожительство Мехико.
Долорес Сальенте окончила медицинский факультет Мадридского университета.
Специальность ‑ космическая медицина. Стажировка ‑ в санитарном отделе КОСМОЮНЕСКО. Направлена врачом в составе экспедиционной группы на Мези.
Страхование жизни ‑ двести тысяч долларов".
‑ Я полагаю, что индекс по шкале Кранца не нужен? ‑ спросила Лоран.
‑ Нет. И вам было не жалко загнать такую красотку к черту на рога?
Лоран подавила зевок.
‑ О таких вещах нужно думать, когда выбираешь профессию, ‑ равнодушно сказала она. ‑ Мы не только не делаем скидку на красоту, а скорее, наоборот.
‑ Не понял.
‑ Тут нечего понимать. Всегда стараемся включить в группу красивую женщину. Мужчины очень быстро опускаются в космосе, а присутствие женщины их подтягивает. Невольное соревнование, свойственное сильному полу.
"Которое иногда приводит к самоубийствам, смахивающим на уголовное преступление", ‑ мысленно добавил Клинч.
‑ Так с кем же приходилось соревноваться покойнику? ‑ спросил он.
Мадемуазель очень выразительно пожала плечами:
‑ Там один другого лучше. Посмотрите хотя бы на Милна.
Томас Милн, обладатель университетского диплома химика и розовой поросячьей рожицы (не то Наф‑Наф, не то Нуф‑Нуф), не производил впечатления заядлого сердцееда. Восемьдесят килограммов нежнейшего бекона. По виду такого за уши не оторвешь от вкусной еды и мягкой постели, однако на счету три космические экспедиции. Премия имени Роулинса. Жена и трое детей. Либо фанатик науки, решил Клинч, либо копит денежки на старость. Трудно было представить себе Милна стоящим в засаде с пистолетом. Впрочем, кто его знает. Бывает всякое.
Зато Энрико Лоретти, биолог, был идеальным любовником, воплощенной мечтой семнадцатилетних девиц. Возраст Иисуса Христа, черные глаза и профиль гондольера. Так и просится гитара в руки. "Санта Лючия, санта Лючия!"
К тому же незаурядная биография. Два развода по‑итальянски. Первая жена утонула во время купания, вторая отравилась жареной камбалой. Скандальная история с несовершеннолетней дочерью миллионера. Причин вполне достаточно, чтобы плюнуть на университетскую карьеру и отсидеться несколько лет в космосе.
Занятный тип. "Стоп! ‑ прервал себя Клинч. ‑ Слишком очевидная версия.
Противоречит классическим традициям детективного романа. Так все‑таки кто же из трех? Ладно, не будем торопиться".
‑ Все? ‑ спросила мадемуазель Лоран.
Клинч взглянул на часы. Половина десятого. Свинья, задержал девочку до позднего вечера.
‑ Еще один вопрос.
‑ Какой? ‑ Лоран скорчила гримаску.
‑ Не согласится ли мадемуазель поужинать со мной?
‑ Слава богу! Наконец‑то догадались! И бросьте, пожалуйста, это дурацкое "мадемуазель", меня зовут Жюли.
5
Джек Клинч не зря прожил несколько лет во Франции. Сейчас он был при деньгах, и заказанный им ужин не вызвал бы замечаний самого изысканного гурмана. Устрицы по‑марсельски, лангуст а ля кокот, петух в вине и седло дикой козы с трюфелями. На десерт ‑ салат из фруктов с березовым соком и бланманже. Что же касается вин, то даже видавший виды метрдотель дышал, как загнанная лошадь, когда наконец Клинч выбрал подходящий ассортимент.
Жюли, видно, проголодалась и с нескрываемым удовольствием уписывала все, что подкладывал ей на тарелку Клинч. От нескольких бокалов вина она стала очень оживленной и еще более соблазнительной.
Когда подали кофе. Клинч, как бы невзначай, положил свою ладонь на ее руку и сказал:
‑ А теперь, Жюли, расскажите, что же вас привело на работу в КОСМОЮНЕСКО.
Жюли сразу как‑то сникла. От ее былого оживления не осталось и следа.
‑ Это очень грустная история, Джек.
‑ Простите, ‑ смутился Клинч. ‑ Право же, я не хотел... Если вам неприятно...
‑ Нет, отчего же. Иногда даже становится легче, если кому‑нибудь расскажешь. Итак, слушайте сентиментальную повесть о несчастной девушке. Мой отец был коммерсантом, сколотившим состояние на поставках бразильского кофе.
Он женился на моей матери, когда ему было сорок лет, а ей ‑ двадцать.
Я у них была единственным ребенком. У нас был очаровательный домик в пригороде Парижа, три автомобиля и все такое. Меня они очень баловали. Я окончила одну из лучших частных школ и поступила в Сорбонну. Отец всегда устраивал свои дела так, чтобы мы могли проводить каникулы всей семьей где‑нибудь на море.
Я была на втором курсе, когда случилось несчастье. Отец с матерью вылетели на Гавайи, а я должна была присоединиться к ним через несколько дней, когда сдам последний экзамен. И вот нелепая катастрофа при посадке самолета. Отец и мать погибли. После смерти отца выяснилось, что дела его совсем запутаны. Он в последнее время крупно играл на бирже, и неудачно. Я продала все наше имущество, но его еле хватило на покрытие долгов. С университетом пришлось расстаться и подыскивать какую‑нибудь работу.
Друзья отца устроили меня в управление личного состава секретарем. Однако доктор Роу очень хорошо ко мне отнесся, и, как видите...
‑ Да... История не из веселых. Роу знал вашего отца?
‑ Нет, они не были знакомы.
"Так, так, ‑ подумал Клинч. ‑ Старая история о мягкосердечном старикане и девочке, оказавшейся в затруднительном положении. Лакомый кусочек, никому не хочется упустить".
В это время в ресторане появился вездесущий Макс Дрейк. Он насмешливо поклонился Клинчу, а Жюли помахал рукой.
‑ Вы уже успели познакомиться с Дрейком? ‑ спросила она.
‑ Да, этот тип меня везде преследует.
‑ Представьте себе, меня тоже.
‑ В таком случае, я вас на минутку оставлю одну. ‑ Клинч поднялся и направился к Дрейку.
‑ Вы мне нужны для небольшого разговора.
Дрейк усмехнулся и пошел за Клинчем в уборную. Апперкот ‑ страшный удар, особенно если противник едва достает вам до плеча. Клинч поднял бесчувственное тело и сунул его головой под кран.
‑ Сплюнь хорошенько кровь, сынок, ‑ сказал он, когда Дрейк наконец открыл глаза. ‑ Не забывай впредь, что ни мадемуазель Лоран, ни я не желаем видеть твою рожу. Понятно?
В ответ Дрейк пробормотал что‑то совсем маловразумительное.
Клинч вернулся к своему столику:
‑ Простите, Жюли! Мне нужно было уладить с Дрейком одно дельце.
Думаю, он вам надоедать больше не будет.
‑ Вы истинный рыцарь, Джек. В награду вам разрешается проводить меня домой.
Они шли по ночному бурлящему Космополису. Гостеприимно распахнутые двери ресторанов, кафе и просто забегаловок, спотыкающиеся синкопы джаза, огни световых реклам ‑ все это напомнило Клинчу родное Сохо. Ему стало грустно при мысли, что через несколько дней придется расстаться со всеми радостями жизни на щедрой Земле и отправиться в совершенно чуждый мир, где кто‑то подло, из засады всадил пулю в ничего не подозревающего человека.
Ослепительный фиолетовый свет затопил город. На мгновение поблекли огни реклам. Исполинская стартовая ракета прочертила огненный след в небе.
Клинч взглянул на Жюли. Ее лицо показалось ему скорбным и озабоченным. Он крепко сжал ее руку и почувствовал слабое ответное пожатие.
На перекрестке черный "олдсмобил" вынырнул из‑за угла и стал у них на пути. От резкой вспышки Клинч непроизвольно закрыл глаза. "Олдсмобил"
рванул с места. Клинчу показалось, что за рулем сидел Дрейк. В руке у него был фотоаппарат.
Клинч тихонько выругался.
‑ Вы видели? ‑ спросила Жюли.
Он кивнул.
‑ Дрейк что‑то пронюхал, ‑ задумчиво сказала она. ‑ Это такой тип, который может здорово напакостить.
‑ В следующий раз я сверну ему шею!
‑ Будьте осторожны! ‑ сказала Жюли, и Клинч снова почувствовал пожатие ее руки.
Все же настроение было испорчено. Они шли молча, думая каждый о чем‑то своем.
‑ Вот здесь, на двадцатом этаже, я коротаю в одиночестве свой век,  неожиданно сказала Жюли. ‑ Может быть, вы зайдете выпить чашку чая?
Сердце у Клинча провалилось куда‑то вниз, а затем заработало с перебоями, как мотор, у которого засорился карбюратор.
‑ Почту за честь! ‑ Его хриплый голос был вполне под стать этой напыщенной фразе.
Оставшиеся до отлета дни были предельно насыщены делами. Клинч изучал все донесения экспедиции, рылся в накладных управления снабжения, звонил в Мехико‑Сити и в Рим. По его заданию Шнайдер куда‑то летал с каким‑то таинственным поручением. Привезенные им сведения привели Клинча в отличное настроение. Он принадлежал к тому типу людей, которые чувствуют себя счастливыми, только когда перед ними стоят головоломные задачи.
Все вечера он проводил с Жюли. Она оказалась очаровательной подружкой, веселой и нежной. Они бродили по улицам, заходили поужинать в маленькие кабачки, ездили на машине Жюли в окрестности Космополиса.
Наконец настал день, когда Клинч, снабженный удостоверением инспектора КОСМОЮНЕСКО, выписанным на имя того же мифического Юджина Коннели, должен был взойти на борт "Гермеса".
До космопорта его проводили Жюли и Шнайдер. Вилли молча пожал ему руку, а Жюли шепнула нечто такое, что явно не предназначалось для посторонних ушей.
Часть вторая
1
Джек Клинч с трудом отвернул стопоры почтовой капсулы. У него было такое чувство, будто он подвергся четвертованию. Капсула явно не была рассчитана на пассажиров его роста. Ломило шею, онемели руки, а ноги, казалось, навсегда останутся в согнутом положении. Он сначала выбросил в люк мешок с почтой, а затем, превозмогая боль в коленях, сам вылез из капсулы и огляделся. Пейзажик не радовал. Голые скалы бурого цвета, ни деревца, ни травинки. На горизонте ‑ темно‑красный диск какого‑то светила.
Порывистый, холодный ветер доносил глухой рев. Клинч вспомнил, что почти вся поверхность планеты покрыта океаном, и это никак не улучшило его настроения.
Мысленно (уже в который раз!) он обругал Роу. Тому, конечно, хорошо, сидя в кабинете, рассуждать о вполне подходящих условиях работы.
Клинч еще раз ругнулся, на этот раз вслух, достал из капсулы свой рюкзак и начал спускаться в ущелье, ориентируясь по световому маяку. Скалолаз он был никудышный, к тому же мешал рюкзак за спиной и мешок с почтой в руках.
Судя по описанию, где‑то рядом проходила тропа, но в сумерках Клинчу так и не удалось ее разыскать. Он несколько раз оступался, больно ударился коленом и чуть не сломал шею, сорвавшись вниз с одного из уступов. В результате окончательно сбился с маршрута и вышел в ущелье в районе шахты, примерно в полутора километрах от базы.
Небольшое пространство между скалами было сплошь уставлено зачехленными механизмами. В центре располагалась бурильная установка. Атомная электростанция находилась в искусственной пещере, металлические ворота оказались запертыми. Клинч решил отложить детальное знакомство с местом работы. Он изнемогал от усталости.
Здесь, в ущелье, ветер дул, как в аэродинамической трубе. Хотя он и подгонял Клинча в спину, легче от этого не становилось. Объемистый рюкзак выполнял роль паруса, а крупные камни на дне ущелья напоминали подводные рифы, грозившие в любой момент вызвать кораблекрушение.
Когда Клинч наконец добрался до базы, вид у него был совсем неважный.
Мокрые от пота усы свисали вниз жалкими сосульками, одежда заляпана грязью, правая штанина разорвана на колене. Шлем он потерял в скалах, и ветер раздувал кудри совсем как у короля Лира, ищущего ночного пристанища.
Дверь алюминиевого домика оказалась на запоре.
"Странно! ‑ подумал Клинч. ‑ От кого здесь нужно запираться?"
Он постучал. Никакого эффекта. Постучал сильнее. Казалось, база покинута людьми. Окна закрыты ставнями, через которые невозможно что‑либо разглядеть.
Клинч забарабанил в дверь ногами. Неожиданно она распахнулась. На пороге, протирая глаза, стоял Томас Милн. Видимо, он только что поднялся с постели.
Мятая пижама, стоптанные шлепанцы. К тому же лауреат премии Роулинса благоухал винным перегаром. Он изумленно глядел на Клинча, пытаясь сообразить, откуда тот взялся.
Клинч представился. Инспектор отдела полезных ископаемых Юджин Коннели, и все такое.
Милн почесал затылок.
‑ Привезли приказ об эвакуации?
‑ Нет, должен определить, что требуется для продолжения работ.
Химик рассмеялся:
‑ Продолжения работ? Интересно, как они себе это представляют?
Разве вы не знаете, что шахта затоплена?
‑ Знаю.
‑ И что же?
‑ Может, вы меня впустите? ‑ раздраженно сказал Клинч. ‑ Я не собираюсь обсуждать дела, стоя на этом чертовом ветру.
‑ Простите! ‑ Милн посторонился и пропустил Клинча. ‑ Есть хотите?
‑ Не откажусь.
Клинч проследовал за Милном по полутемному коридору.
‑ Жить вам придется здесь. ‑ Милн открыл одну из дверей. ‑ Если вы, конечно, не боитесь привидений.
‑ Это комната Майзеля?
‑ Да. Мы тут все оставили, как было.
Клинч осмотрелся. Комната как комната, похожа на номер во второразрядном кемпинге. Кровать, стол, кресло, убирающаяся в стену ванна. Раковина с двумя кранами. Горячая вода, видно, поступает от атомной электростанции. В общем, жить можно.
На столе, рядом с толстой тетрадью, лежал пистолет "хорн". Клинч сделал вид, что не заметил его. Великолепная улика, если проверить отпечатки пальцев.
‑ Кают‑компания ‑ в конце коридора, ‑ сказал Милн. ‑ Я буду там. А это что, почта?
‑ Совсем забыл, пожалуйста, возьмите! ‑ Клинч подал ему мешок.
На то, чтобы принять ванну и привести в порядок одежду, ушло около сорока минут.
Когда Клинч появился в кают‑компании, там уже все были в сборе.
‑ Знакомьтесь! Мистер Коннели, инспектор КОСМОЮНЕСКО, ‑ представил его Милн. ‑ Сеньора Сальенте ‑ врач и Энрико Лоретти ‑ биолог.
Прекрасная Долорес одарила Клинча ослепительной улыбкой. Лоретти оторвался на миг от газеты и небрежно кивнул.
Милн поставил на стол перед Клинчем банку саморазогревающихся консервов, пачку галет и термос.
‑ Вы прибыли вместо Майзеля? ‑ спросила Долорес.
Клинч дожевал твердую галету и ответил:
‑ Нет, с инспекторской целью.
‑ Вот как? С какой же именно?
Клинч налил себе из термоса чуть тепловатый кофе.
‑ Мне поручено выяснить, как быстро можно начать работы в шахте.
Лоретти неожиданно расхохотался.
‑ Бросьте врать! ‑ Он протянул Клинчу газету. ‑ Никакой вы не инспектор Коннели, а полицейская ищейка Джек Клинч. Вот, полюбуйтесь!
Клинч развернул газету. Это были "Космические новости". На первой странице красовалась большая фотография его особы под заголовком:
"Детектив Джек Клинч отправляется на Мези для расследования предполагаемого убийства Эдуарда Майзеля".
Да... Видимо, у Дрейка был настоящий нюх репортера. Только подумать, что Клинч сам доставил этот номер газеты в мешке с почтой. Такого промаха он ни разу еще не допускал в своей работе.
Лоретти встал и демонстративно вышел из кают‑компании.
Милн впился своими поросячьими глазками в Клинча:
‑ Так что, Пинкертон, придется выложить карты на стол?
‑ Придется, ‑ усмехнулся Клинч. ‑ Однако не забывайте, что я еще к тому же наделен инспекторскими полномочиями.
‑ Постараемся не забыть.
Милн поднялся и вместе с Долорес покинул кают‑компанию, оставив Клинча допивать холодный кофе.
2
ИЗ ДНЕВНИКА ДЖЕКА КЛИНЧА
21 марта.
Итак, по воле нелепой случайности я превратился из детектива в следователя. Весь разработанный план пошел насмарку. Приходится вести игру в открытую. Вся надежда на то, что убийца непроизвольно сам себя выдаст.
Нужно перейти к тактике выжидания, ничего не предпринимать, ждать, пока у преступника сдадут нервы и он начнет делать один ошибочный ход за другим.
Впрочем, кое‑что уже есть. Пистолет "хорн". Кто‑то промыл его спиртом, смыл отпечатки пальцев. При этом так спешил, что не заметил нескольких волокон ваты, прилипших к предохранителю. Все это было проделано, пока я в одиночестве пил кофе. Когда я вернулся в комнату, запах спирта еще не выветрился.
В обойме не хватает одного патрона, в стволе ‑ следы выстрела.
Обшарил всю комнату в поисках стреляной гильзы. Безрезультатно. Либо выстрел был произведен в другом месте, либо гильзу предусмотрительно убрали.
Первая версия более вероятна. Комната слишком мала, чтобы пуля 35‑го калибра не прошла навылет. Вероятно, выстрел был сделан с расстояния 20 30 метров.
Ладно, не будем торопиться с выводами, а пока ‑ спать!
22 марта.
Спал отвратительно. Всю ночь мерещились шаги в коридоре и какой‑то шепот. Несколько раз вставал и подходил к двери, шаги смолкали. На всякий случай запер дверь на ключ и сунул под подушку пистолет. У меня нет никакого желания прибыть на Землю в кремированном виде.
Утром завтракал в одиночестве. Опять консервы и кофе, который сам сварил на плитке. Обитатели базы не показывались.
Просмотрел тетрадь, лежавшую на столе. В ней ‑ данные геофизической разведки с многочисленными пометками, сделанными другой рукой. Видимо, это почерк Майзеля. Очень характерный почерк, неразборчивый и с наклоном в левую сторону. Жаль, что я не графолог, с этим почерком стоило бы повозиться.
Если затопление шахты ‑ диверсия, то проделана она со знанием дела.
Рядом с главным стволом ‑ подземное озеро, миллионы кубометров воды.
Галерея шахты должна была идти в другом направлении. Очевидно, взрыв разрушил перемычку между стволом и озером. Если так, то откачать воду вряд ли удастся.
Листая тетрадь, сделал любопытное открытие: на полях, в нескольких местах, ‑ женский профиль. Рисунок не очень искусный, но все же улавливается нечто общее с профилем прекрасной Долорес. Чернила те же, что и на пометках, сделанных Майзелем. Любопытно! Сразу складывается версия: ревнивец, стреляющий по счастливому сопернику. Впрочем, чушь! Не такая была внешность у Майзеля, чтобы взять приз на подобных скачках. Тогда что же?
Неразделенная любовь. Опять‑таки повод для самоубийства. Но самоубийства не было, значит... Значит, гипотеза не подходит.
Около двух часов пополудни услышал, как кто‑то топает по коридору.
Открыл дверь и столкнулся с ученейшим Томасом Милном. Он был настолько пьян, что шел, держась за стены.
Я спросил его, когда здесь обедают.
Он подтянул сползающие брюки и ответил:
‑ Когда захотят. Что касается меня, то постараюсь проделывать это в такое время, когда вас там не будет. Ясно?
Яснее выразиться трудно. Как говорится, благодарю за комплимент.
Обедал в одиночестве. На кухне, примыкающей к кают‑компании, холодильная камера. Большой набор продуктов, но не чувствуется, чтобы ими пользовались. Сковородки и кастрюли покрыты толстым слоем пыли.
Разыскал замороженное мясо и зажарил себе бифштекс весом в два фунта. Запил пивом.
После этого стало как‑то веселее жить.
Вымыл посуду и направился восвояси.
В кают‑компании обнаружил Энрико Лоретти, поглощающего консервы.
Увидев меня, он вздрогнул и выронил вилку.
Я спросил его, почему никто не готовит обед.
Он пожал плечами:
‑ Так безопасней.
‑ В каком отношении?
‑ В запаянную банку труднее подсыпать яд.
Я почувствовал, как у меня в животе перевернулся съеденный бифштекс.
Впрочем, разговор принял занятное направление, и я решил его продолжить:
‑ Чепуха! Кто же тут может подсыпать яд?
‑ Не беспокойтесь, желающие найдутся.
Он бросил в мусоропровод банку и, не поднимая глаз, вышел из кают‑компании.
Я вернулся в свою комнату и сразу почувствовал, что в ней что‑то изменилось. Тетрадь на столе была немного сдвинута, а в воздухе витал чуть уловимый запах духов.
Я снова просмотрел тетрадь. Один лист оказался вырванным. К сожалению, в прошлый раз я ее только перелистал и сейчас никак не мог вспомнить, что же могло быть на этих страницах.
Пересмотрел заново все записи. Ничего интересного, если не считать рисунков на полях.
Спать лег рано, приняв соответствующие меры против непрошеных визитеров.
23 марта.
Первый допрос Долорес Сальенте. Все получилось совершенно неожиданно. Я готовил себе завтрак, когда она пришла на кухню:
‑ Доброе утро, мистер Клинч!
‑ Доброе утро, сеньора!
‑ Можете называть меня Долорес.
‑ Благодарю вас!
Она села на табуретку. Я невольно залюбовался ею, до того она была хороша в кружевном пеньюаре. Пахло от нее уже знакомыми мне духами.
Я предложил ей кофе.
Она сидела опустив глаза, пока я жарил яичницу. Женщины обычно плохо умеют скрывать волнение. В таких случаях их выдает напряженная поза.
Долорес несколько раз порывалась что‑то сказать, но не решалась. Пришлось прийти ей на помощь:
‑ Вы хотите меня о чем‑то спросить?
‑ Да.
‑ Пожалуйста!
‑ Почему... почему вы меня не допрашиваете?
Я рассмеялся.
‑ А почему вы решили, что я должен вас допросить?
Она взглянула мне в глаза, и я почувствовал, что это крепкий орешек, гораздо крепче, чем можно было предположить. Во взгляде мексиканки было нечто такое, что трудно определить. Какая‑то смесь страха и твердой решимости бороться до конца. Раненая пантера, приготовившаяся к прыжку.
‑ Ведь вы меня, наверное, подозреваете в убийстве Майзеля, ‑ сказала она спокойным тоном, будто речь шла о совершенно обыденных делах.
Нужно было чем‑то сбить этот тон, и я спросил:
‑ Зачем вы вчера заходили ко мне в комнату?
Она побледнела и закусила губу.
‑ Случайно. Я привыкла поддерживать в ней порядок, и вчера, совершенно машинально...
‑ Не лгите, Долорес! Вы вырвали лист из тетради. Почему? Что там было такого, что вам обязательно понадобилось это убрать?
‑ Ничего. Клянусь вам, ничего особенного!
‑ И все же?
‑ Ну... там были... стихи, и я боялась, вы неправильно поймете...
Словом, все это личное.
‑ Где эти стихи?
‑ У меня в комнате.
‑ Пойдемте!
Несколько секунд она колебалась.
‑ Ну что ж, пойдемте!
В коридоре мы столкнулись с Лоретти. Нужно было видеть выражение его лица, когда я вслед за Долорес входил в ее комнату.
‑ Вот! ‑ Она протянула мне сложенный вчетверо тетрадный лист.
На полях, рядом с данными гравитационных измерений, были нацарапаны стихи, которых раньше я не заметил.
Когда со светом фонаря Смешает бледный свет Мертворожденная заря, В окно вползает бред.
И то, что на меня ползет, Огромно, жадно и безлико.
Мне страшно, раздирают рот В тиши немые спазмы крика.
Мне от него спасенья нет.
Я тяжесть чувствую слоновью...
И говорят, что этот бред В бреду я называл любовью.
‑ Эти стихи посвящены вам?
‑ Не знаю. Возможно.
‑ Он был вашим любовником?
‑ Нет.
‑ Он вас любил?
‑ Да... кажется.
‑ А вы его?
‑ Нет.
Я вернул ей листок со стихами. Мне он был не нужен, а ей... Кто разберется в душе женщины, да еще к тому же красивой.
‑ Как умер Эдуард Майзель?
‑ Он застрелился.
‑ Где?
‑ Около шахты.
‑ Кто его обнаружил?
‑ Милн.
‑ Как там очутился Милн?
‑ Эдуард не пришел ночевать, и Милн отправился его искать.
‑ Милн принес труп на базу?
‑ Нет, он прибежал за нами, и мы втроем...
‑ Куда стрелял Майзель?
‑ В голову.
‑ Рана была сквозная?
‑ Не знаю. Череп был сильно изуродован, и я...
‑ Договаривайте!
‑ И я... Мне было тяжело на это смотреть.
‑ И все же вы его собственноручно кремировали?
‑ Я обязана была это сделать.
‑ Вам кто‑нибудь помогал?
‑ Энрико.
Я задумался. Тут была одна тонкость, которая давала повод для размышлений. Долорес, видимо сама того не замечая, называла Майзеля и Лоретти по имени, а Милна ‑ по фамилии. Это не случайно. Очевидно, отношения между членами экспедиции были в достаточной мере сложны.
‑ Как вы думаете, почему застрелился Майзель?
Я намеренно немного отпустил поводья. Сделал вид, что верю, будто это самоубийство. Однако во взгляде Долорес снова мелькнул страх.
‑ Не знаю. Он вообще был какой‑то странный, особенно в последнее время.
Я его держала на транквилизаторах.
‑ Он всегда был таким?
‑ Нет, вначале это не замечалось. Потом он стал жаловаться на бессонницу, ну а после взрыва...
‑ Он прибегал к снотворному?
‑ О да!
Еще одна загадка. Если убийца ‑ Долорес, то проще ей было его отравить.
Ведь она ‑ врач и сама должна была определить причину смерти. Проще простого вкатить смертельную дозу наркотика, а в заключении поставить диагноз:
паралич сердца. Нет, тут что‑то не то! И все же откуда у нее этот страх? Я вспомнил слова Лоретти о яде, который могут подсыпать в пищу. Они все тут чего‑то боятся. Не зря же питаются только консервами. Остерегаются друг друга? Бывает и так, когда преступление совершено сообща.
Я решил провести разведку в другом направлении.
‑ Что вам известно о взрыве в шахте?
‑ Почти ничего. Эдуард сказал, что это от скопления газов.
‑ В это время кто‑нибудь был на рабочей площадке?
‑ Мы все были на базе. Взрыв произошел во время обеда.
В каждом допросе есть критическая точка, после которой либо допрашиваемый, либо следователь теряет почву под ногами. Я чувствовал, что наступает решающий момент, и спросил напрямик:
‑ Взрыв в шахте мог быть результатом диверсии?
Кажется, я попал в цель. Теперь во взгляде Долорес было такое выражение, какое бывает у тонущего человека.
‑ Нет, нет! Это невозможно!
‑ Почему?
‑ Не знаю.
Мне показалось, будто что‑то начинает проясняться, и я задал новый вопрос:
‑ У вас есть оружие?
‑ Есть... пистолет.
‑ Такой? ‑ Я достал из кармана пистолет Майзеля.
‑ Да.
‑ Зачем он вам? Ведь здесь, на Мези, не от кого защищаться.
‑ Не знаю. Все экспедиции снабжаются оружием.
Проклятье! Я вспомнил, что в документах нет никаких данных о номерах пистолетов. Тот, что я сейчас держал в руках, мог принадлежать любому члену экспедиции.
‑ Как пистолет Майзеля оказался в его комнате?
‑ Я его подобрала около шахты.
‑ А почему вы, после моего появления здесь, смыли с него отпечатки пальцев?
Она удивленно подняла брови.
‑ Не понимаю, о чем вы говорите.
‑ Позавчера вечером пистолет был промыт спиртом.
‑ Клянусь вам, что я об этом не знаю!
Возможно, что на этот раз она не лгала.
‑ Благодарю вас, Долорес! Пожалуйста, никому не рассказывайте, о чем мы тут с вами беседовали.
‑ Постараюсь.
Я откланялся и пошел к себе. Итак, новая версия: Долорес взрывает шахту.
Об этом становится известно Майзелю, и она в спешке приканчивает его из своего пистолета. Затем берет его пистолет, а свой оставляет на месте преступления. Однако сколько требуется натяжек, чтобы эта версия выглядела правдоподобно!
24 марта.
Снова спал очень плохо. Ночью кто‑то тихо прошел по коридору, постоял у моей двери, а затем тихонько попробовал ее открыть. Я схватил пистолет и распахнул дверь, но в коридоре уже никого не было. Потом я долго не мог уснуть. Я не робкого десятка, но иногда мне тут просто становится страшно.
Есть что‑то зловещее во всей здешней обстановке. Утром решил осмотреть шахту. Впрочем, утро ‑ понятие довольно относительное. Живем мы все тут по земному времени. Фактически же ни дня, ни ночи нет. Всегда сумерки, а вечно маячащий на горизонте багровый диск скорее греет, чем светит. Я невольно вспомнил стихи Майзеля. "Мертворожденная заря", ‑ сказано очень точно.
Это была моя первая вылазка за пределы базы. В ущелье дул ветер, и идти против него было нелегко.
С годами у меня выработалось обостренное чувство опасности. Я обычно инстинктивно поворачиваюсь раньше, чем выстрелят в спину. Это не раз спасало мне жизнь. Вот и сейчас, идя согнувшись в сплошной пелене хлеставшего по глазам дождя, я чувствовал, что за мной кто‑то крадется. Несколько раз, на ходу, я просматривал пространство за собой при помощи карманного зеркальца.
Однажды мне показалось, что за уступ скалы скользнула какая‑то тень. Я сунул руку в карман и перевел предохранитель пистолета в боевое положение. К сожалению, это мало что меняло. Шум дождя заглушал все другие звуки, а для того, кто крался сзади, я был отличной мишенью.
Все же до шахты я добрался без всяких приключений. Здесь, над небольшим пятачком, где располагалась бурильная установка и стояли бездействующие механизмы, скалы нависали со всех сторон, образуя своеобразное перекрытие.
Ветер тут свирепствовал с особой силой.
Я заглянул в глубь ствола и увидел зеркало воды, примерно в десяти метрах от поверхности.
Я попытался представить себе все, что тут произошло, и внезапно меня осенило. Нужно точно выяснить, где был обнаружен труп, а затем попытаться найти гильзу от патрона. В случае самоубийства она должна была находиться где‑то рядом. На всякий случай я решил осмотреть почву возле самой шахты, благо со мной был электрический фонарь.
Я был целиком поглощен поисками, и только присущее мне шестое чувство заставило отпрыгнуть в сторону, раньше чем на место, где я стоял, обрушился сверху обломок скалы.
Теперь отпали все сомнения. Меня хотят убрать по той же причине, по которой убили Майзеля. Из охотника я превратился в дичь.
3
ИЗ ДНЕВНИКА ДЖЕКА КЛИНЧА
25 марта.
Вчера я вернулся на базу совершенно разбитый. Повесил сушить одежду и завалился на кровать. Несмотря на усталость, спал плохо. Во сне мерещились то серая тень с пистолетом в руке, то Роу, приказывающий найти убийцу, то окровавленный Майзель, который, стоя на краю шахты, взывал к возмездию.
Проснулся с твердым намерением, не откладывая, довести до конца все, что решил вчера. Оделся и, не завтракая, постучал в дверь к Томасу Милну.
В ответ послышался хриплый голос, приглашавший войти.
Великий боже! Мне показалось, что я попал в клетку со скунсом.
Неприбранная кровать с грязными простынями, стол, заставленный химической посудой, обрывки бумаги и окурки на полу. Запах давно не мытого тела и алкоголя.
Химик сидел полуодетый на кровати и уписывал консервы. В ногах у него стояла уже опорожненная бутылка виски.
‑ А, комиссар Мегрэ! ‑ приветствовал он меня с а насмешливой улыбкой. Вот не ожидал! Ну что ж, давайте выпьем по этому поводу! ‑ Он подошел к шкафу и достал новую бутылку. ‑ Вот черт! Где‑то был стакан. Впрочем, пейте из горлышка первый, я‑то не брезгливый, могу после вас.
Я взял бутылку, подошел к шкафу, поставил ее на место, запер дверцу и положил ключ в карман.
Он смотрел на меня вытаращив глаза.
‑ Эй! Какого дьявола вы распоряжаетесь в моей комнате?!
‑ По праву старшего.
‑ Тут нет старших. У нас персимфанс, оркестр без дирижера, так что отдайте ключ и катитесь к чертовой матери!
‑ Я инспектор отдела полезных ископаемых.
Тут он взорвался окончательно:
‑ Сукин сын вы, а не инспектор! Будь вы инспектором, вы бы видели, что тут творится! Пора закрывать эту лавочку, не то...
‑ Что же вы замолчали? Я вас слушаю.
Он устало махнул рукой.
‑ Отдайте ключ.
‑ Не отдам. Вы мне нужны в таком состоянии, чтобы дойти до шахты.
Опять это знакомое мне выражение испуга:
‑ До шахты? Я туда не пойду.
‑ Почему?
‑ Мне там нечего делать.
‑ Вы помните место, где подобрали труп Майзеля?
‑ А что?
‑ Покажите мне.
‑ Не могу.
‑ Как это ‑ не можете?
‑ Забыл.
Я подошел к нему, схватил за плечи и тряхнул с такой силой, что у него лязгнули зубы.
‑ Одевайтесь и пошли!
‑ Я не могу, ‑ вдруг захныкал он, ‑ я болен!
‑ Вы не больны, а пьяны.
‑ Нет, болен. У меня кашель, высокая температура и еще печень болит.
‑ Хорошо. Сейчас я приглашу сюда сеньору Сальенте. Она определит, больны вы или нет, и, если нужно, даст лекарство.
Внезапно он протрезвел:
‑ Сальенте? Ну нет! Скорее я суну голову в львиную пасть, чем возьму лекарство из рук этой гадюки!
‑ Почему?
‑ Хочу еще пожить.
Я начал терять терпение:
‑ Послушайте, Милн. Или вы перестанете валять дурака и говорить загадками, иди я вас так трахну головой о стену, что вы забудете, как вас зовут!
‑ Я не говорю загадками. Просто я боюсь этой женщины.
‑ Вы считаете, что она могла убить Майзеля?
Он расхохотался.
‑ Убить Майзеля?! Ох, уморил! Долорес могла убить Майзеля! Да вы знаете, что она нянчилась с этим хлюпиком, как с малым ребенком? После взрыва в шахте он запсиховал, ну что‑то вроде нервной горячки. Так она с ним ночи сидела напролет. А вы ‑ убить! Нет, уважаемый Шерлок Холмс, тут ваш метод дал осечку.
‑ Вы уверены, что Майзель покончил с собой?
‑ А кто его знает? Может, и покончил. Я при этом не присутствовал.
А  вообще он был чокнутый, этот Майзель.
‑ Хватит! Одевайтесь!
Видно, он понял, что я от него все равно не отвяжусь.
‑ Отдайте ключ, тогда дойду.
‑ Не отдам. Вернемся, пейте сколько влезет.
‑ Ну один глоточек!
‑ Черт с вами! Лакайте!
Я отпер шкаф и налил ему в мензурку на два пальца. Но тут у меня опустилась рука, и содержимое бутылки полилось на ноги. Среди огрызков хлеба и недокуренных сигарет на столе лежала стреляная гильза.
‑ Перестаньте разливать виски! ‑ крикнул Милн. ‑ У меня его не так много осталось, чтобы поливать пол.
Я поставил бутылку.
‑ Скажите, Милн, откуда у вас эта гильза?
Он выпил и еще раз налил. На этот раз я ему не препятствовал.
‑ Откуда гильза? Подобрал около шахты.
‑ Когда?
‑ Не помню. Давно.
‑ Зачем?
‑ А чего ей там валяться?
Я взял гильзу. Судя по влажным окислам на поверхности, она долго находилась под открытым небом и попала на стол к Милну не далее чем вчера.
‑ Ладно, ‑ сказал я, ‑ поход отменяется, а теперь сядьте и поговорим по душам.
‑ А разве до этого мы говорили не по душам?
Он снова начал хмелеть, но я подумал, что, может, это лучше.
Больше вероятности, что проболтается спьяну.
‑ Слушайте, Милн. Есть основание считать, что Майзель был убит, и подозрение падает на вас.
Он ухмыльнулся:
‑ Ну нет, номер не пройдет! У меня ‑ железное алиби. Я тогда два дня не уходил с базы.
‑ Но именно вы нашли труп.
‑ Это еще ничего не доказывает.
Милн нахмурился и засопел. Видимо, такая постановка вопроса ему была не очень приятна. Я выдержал долгую паузу и спросил:
‑ Вы вчера шли за мной к шахте?
‑ Шел.
‑ Зачем?
‑ Обожаю детективные романы. Хотел поглядеть, как работает прославленный Джек Клинч.
‑ И, чтобы облегчить работу, спрятали гильзу?
‑ Может быть.
‑ Где вы ее обнаружили?
‑ Она сама попалась мне под ноги. Около входа на пятачок. Видно, отнесло туда ветром.
Я мысленно обругал себя болваном. Эту возможность я не предусмотрел. В самом деле, ветер такой силы вполне мог откатить легкую гильзу.
‑ А потом из‑за того же интереса к детективным сюжетам вы пытались меня убить?
‑ Я этого не делал. Слышал, как упал обломок скалы, но я находился тогда внизу.
‑ Что же, он сам так просто и свалился?
‑ Возможно. Такие вещи тут бывают. Полно бактерий, разлагающих горные породы. Остальное делает ветер.
‑ А вы не допускаете мысли, что этот обломок кто‑то сбросил нарочно?
‑ Вполне допускаю.
‑ Кто же это мог сделать?
Он удивленно взглянул на меня:
‑ Как кто? Конечно, Энрико. Вы его еще не знаете. Угробил двух жен, и вообще ему убить человека легче, чем выкурить сигарету.
О господи! Час от часу не легче! Я вообще уже перестал что‑либо понимать. Если даже допустить, что все они убили Майзеля сообща, то какой ему резон топить Лоретти? Ведь о главной улике ‑ оболочке пули, найденной в пепле, ‑ им ничего не известно. Зачем же Милну так легко соглашаться с версией убийства? На суде все равно вскроется правда, тем более что изворачиваются они очень неумело. Однако так или иначе, но допрос нужно было довести до конца.
‑ Значит, Лоретти мог и Майзеля убить?
‑ Конечно!
‑ Вы располагаете какими‑нибудь данными на этот счет?
‑ Я же вам сказал, что это законченный негодяй.
‑ Ну а взрыв в шахте ‑ тоже дело чьих‑нибудь .рук?
‑ Не думаю. Тут все объясняется просто. Бактерии выделяют много водорода. Я предупреждал Майзеля, чтобы он был осторожнее.
‑ И он вас не послушал?
‑ Видно, не послушал, раз произошел взрыв.
В комнате было нестерпимо душно, и я весь взмок. Хотелось поскорее уйти из этого логова алкоголика, но многое в Милне мне еще оставалось неясным. Я решил повернуть допрос в новое русло:
‑ Скажите, Милн, почему вы так опустились? На Земле у вас ‑ жена и трое детей. Неужели вам не стыдно было бы предстать перед ними в таком виде?
Он вздрогнул, будто я ударил его по лицу.
‑ Мне страшно, Клинч, ‑ произнес он после небольшой паузы. Весь его гаерский тон куда‑то улетучился. ‑ Вы знаете, что такое страх?
‑ Знаю.
‑ Нет, не знаете, ‑ вздохнул он. ‑ Вам, наверное, никогда не приходилось умирать от страха. Мне кажется, что я схожу с ума. Я боюсь всего.
Боюсь этой проклятой планеты, боюсь Лоретти, боюсь Долорес, боюсь...
‑ Меня? ‑ подсказал я.
‑ Да, вас. Боюсь, что вы мне пришьете дело об убийстве, в котором я не виноват!
Я протянул ему бутылку, и он с жадностью припал к горлышку.
‑ Не собираюсь вам пришивать дело, Милн, но если в моих руках будет достаточно улик, тогда берегитесь!
‑ Спасибо за откровенность! ‑ Он запрокинул голову и вылил себе в глотку добрых полпинты неразбавленного виски.
‑ И вот что еще, ‑ сказал я, ‑ отдайте мне ваш пистолет.
Милн безропотно вытащил из кармана брюк вороненый "хорн" и подал его мне.
Пистолет был на боевом взводе со спущенным предохранителем. У меня заныло под ложечкой, когда я подумал, что все это время ему было достаточно сунуть руку в карман, чтобы выпустить мне в живот целую обойму. Впрочем, так открыто он вряд ли бы на это решился. Такие обычно наносят удар из‑за угла.
Я встал и уже в дверях как бы невзначай задал вопрос:
‑ Кстати, не вы ли на днях смыли спиртом следы пальцев с пистолета Майзеля?
‑ Я.
‑ Почему?
‑ Все по той же причине. Там могли быть и мои следы.
26 марта.
Опять не мог уснуть. Поводов для размышлений было более чем достаточно.
Что представляет собой Милн? Откуда эта смесь наглости и страха?
Почему он старается выгородить Долорес и поставить под подозрение Лоретти?
Отчего не спрятал гильзу, а оставил ее на столе? Трудно предположить, чтобы он не ожидал моего визита. Тогда что же? Желание поиграть в опасную игру? К тому же мне казалось, что временами он прикидывался более пьяным, чем был на самом деле.
Если принимать поведение Милна всерьез, то напрашивается версия, при которой преступники ‑ Милн и Долорес, а Лоретти что‑то знает, но по неизвестным причинам не решается их разоблачить. Тогда становятся понятными загадочные слова Лоретти о яде, который могут подсыпать в пищу.
Кроме того, оставалось невыясненным вчерашнее падение камня.
Случайность это или покушение?
Видимо, с камня и нужно начинать распутывать весь клубок.
Я оделся и, стараясь двигаться как можно тише, чтобы никого не разбудить, вышел на воздух.
Ветер стих, дождя тоже не было, и я дошел до шахты значительно быстрее, чем позавчера. На этот раз я был уверен, что за мною никто не крадется, поэтому позволил себе полностью расслабиться. После нескольких дней непрерывного напряжения впервые я наслаждался чувством безопасности и с удовольствием вдыхал свежий воздух.
Без особого труда мне удалось найти место, где я чуть было не отправился к праотцам. Обломок скалы весом в несколько тонн выглядел достаточно внушительно для надгробного памятника ирландцу на чужбине. Такого не постыдился бы даже мой дед, заказавший себе при жизни самый роскошный склеп в Дублине.
Я вооружился лупой и самым тщательным образом исследовал поверхность обломка. Милн говорил правду. Весь разлом, за исключением тонкой перемычки, был изъеден, как сыр рокфор. Впрочем, оставшуюся перемычку могли с одинаковым успехом сломать и ветер, и человек.
Оставалось только бегло осмотреть почву. Следы крови давно уже должны были быть смыты дождями, а на какую‑нибудь случайную находку я мало рассчитывал.
Вскоре я отправился назад, так и не обнаружив ничего интересного.
До базы оставалось не более сорока шагов, когда я услышал громкие голоса. На всякий случай я спрятался за выступ скалы и, выждав немного, осторожно высунул голову.
У дверей базы оживленно разговаривали Милн с Лоретти. Вернее, говорил Милн, а Лоретти весело смеялся. Затем Лоретти похлопал Милна по плечу, и они, продолжая беседовать, скрылись в дверях.
Я простоял в своем укрытии еще несколько минут, а затем с беспечным видом пошел к дому.
Однако выдержки мне хватило ровно настолько, чтобы дойти до своей комнаты. Там я бросился на кровать и в отчаянии схватился за голову.
Теперь я решительно ничего не понимал! У меня даже мелькнула мысль, не разыгрывают ли тут меня. Неплохой сюжетик для водевиля. Сыщик явился для расследования убийства, а изнывающие от безделья ученые подсовывают ему одну липовую версию за другой и потом веселятся за его спиной. Если так... Впрочем, нет!
Весь мой многолетний опыт детектива подсказывает, что это не то. Я вспомнил выражение испуга во взгляде Долорес. Нужно быть изумительной актрисой, чтобы играть с таким искусством. Кроме того, Майзель мертв, а у меня в кармане ‑ оболочка пули. Тут уж не до шуток. Для убийцы дело пахнет максимальным сроком заключения, если не хуже.
Я вымыл голову под краном и решил побриться, но тут мне был преподнесен новый сюрприз. Кто‑то постучал в дверь, и голосок Долорес произнес сладчайшим тоном:
‑ Мистер Клинч, идите завтракать!
Этого я ожидал меньше всего.
В кают‑компании моему взору представилась поистине буколическая картина.
Во главе стола восседала прекрасная Долорес. На ней было ажурное платьице, на изготовление которого ушло меньше шерсти, чем можно было бы настричь с моих усов. Справа от нее сидел свежевыбритый Милн в крахмальной рубашке с галстуком, к тому же совершенно трезвый. Слева ‑ Лоретти, красивый, как супермен на сигарной этикетке.
Они ели яичницу с беконом. В центре стола красовалось большое блюдо с тостами.
Я пожелал им приятного аппетита. Долорес жестом указала мне место напротив себя.
‑ Вам кофе с молоком или черный? ‑ спросила она.
‑ Благодарю вас, черный.
Лоретти пододвинул ко мне сковороду с яичницей, и мы с ним обменялись любезнейшими поклонами.
Я подумал, что, видимо, это мой последний завтрак в жизни. Неплохо придумано! Трое свидетелей внезапной смерти Джека Клинча. Виноват, Юджина Коннели, инспектора и т. д. Дальше все по трафарету. Контейнер с прахом отправляется на Землю, прелестные пальчики мадемуазель Лоран повязывают траурный креп на урне, скромные похороны на кладбище в Космополисе.
‑ Почему вы не едите? ‑ поинтересовалась Долорес.
‑ Спасибо, не хочется.
‑ Боитесь, что отравят? ‑ усмехнулся Милн.
‑ Нет, не боюсь.
‑ Боитесь! ‑ Он поддел вилкой большой кусок с моей сковороды и отправил себе в рот. ‑ Ну что? Убедились?
‑ Убедился. ‑ Я мысленно вознес молитву святому Патрику и залпом выпил кофе.
‑ Как вам здесь нравится? ‑ светским тоном осведомилась Долорес.
‑ Ничего, очень мило. А у вас сегодня что, какой‑нибудь праздник?
‑ У нас теперь каждый день ‑ праздник, ‑ сказал Милн. ‑ Делать‑то нам нечего.
‑ Смотря кому, ‑ поморщился Лоретти, ‑ мне так работы хватает.
‑ Вот как, вы продолжаете работу? ‑ Для меня это было новостью.
‑ Делаю кое‑что.
‑ Когда же нас все‑таки отправят на Землю? ‑ снова задала вопрос Долорес.
‑ Не знаю. Это должен решить мистер Роу.
‑ Ну а ваше мнение?
‑ Я думаю, что базу нужно ликвидировать. Откачать воду из шахты вряд ли удастся, а бурить такую толщу скал невозможно.
‑ Правильно! ‑ хлопнул рукой по столу Милн. ‑ Вот это слова!
Приятно слушать!
Лоретти встал со стула:
‑ Прошу извинить, у меня ‑ дела.
Я тоже поднялся:
‑ Спасибо за кофе, Долорес! Мне нужно с вами поговорить, сеньор Лоретти.
Он удивленно поднял брови.
‑ Пожалуйста, но только не раньше чем через час. Я должен закончить опыт.
Я провел этот час у себя в комнате, пытаясь разобраться, чем была вызвана удивительная метаморфоза. Чем больше предположений я строил, тем меньше что‑нибудь понимал.
Так ничего и не решив, я направился к Лоретти.
Дверь комнаты Милна была открыта. Я заглянул туда. Долорес босиком, в шортах мыла пол. Милн, с видом пай‑мальчика, без ботинок, поджав ноги, сидел на тщательно застеленной кровати. Окно было распахнуто, и даже видневшееся в нем небо имело какой‑то непривычно голубоватый оттенок.
Поистине день чудес!
Долорес меня заметила и, откинув тыльной стороной руки прядь волос, улыбнулась:
‑ Не правда ли, мистер Клинч, Милн ужасная неряха?!
Я неплохо разбираюсь в женских ногах и могу сказать без преувеличения, что у Долорес они выше всяких похвал. Увы! Детективу часто приходится приносить в жертву самое лучшее, чем может жизнь одарить мужчину.
Впрочем, лирику побоку! Мне предстоял важный разговор, который мог кое‑что прояснить.
Я постучал в дверь Лоретти.
Он сидел за микроскопом и кивком головы предложил мне сесть.
Я огляделся по сторонам. В комнате был идеальный порядок. В углу, над кроватью, висела фотография молодой девушки, почти ребенка. Мне невольно вспомнилась история с несовершеннолетней дочерью миллионера.
‑ Поглядите, мистер Клинч, металлургический завод в миниатюре.
Я подкрутил окуляры по своим глазам. В капле на предметном столике копошились какие‑то твари.
‑ Бактериологическое разложение осмистого иридия, ‑ пояснил Лоретти. Полный переворот в технике. Огромная экономия, не нужно ни электрического тока, ни сложного оборудования. Все идет без вмешательства человека.
‑ Да, занятно. Но какой сейчас в этом толк, если шахта затоплена, а другого места для добычи на планете нет? ‑ Я намеренно задал этот вопрос.
Меня интересовало, как он воспринимает все случившееся.
‑ Не беда! ‑ ответил он небрежным тоном. ‑ Тут у меня подготовлено несколько штаммов для отправки на Землю. Не удалось тут, наладим там.
‑ А это не опасно?
‑ В каком смысле ‑ опасно?
‑ Все‑таки бактерии. А вдруг они вызовут на Земле какую‑нибудь эпидемию?
‑ Исключено!
‑ Почему?
Он достал из стола коробку с сигарами. Это были мои любимые "Корона‑корона", и я с удовольствием закурил.
‑ Видите ли, мистер Клинч, ‑ сказал он, выпустив большой клуб дыма, здесь, на Мези, никогда не было животной жизни, поэтому и опасных для живого организма бактерий быть не может. Они просто не смогли появиться в процессе эволюции.
‑ А если они, попав на Землю, приспособятся вместо осмистого иридия паразитировать на живых существах?
‑ Не думаю. Тогда это уже не те бактерии. Кроме того, будут приняты все необходимые меры предосторожности. Концерн "Горгона", куда я собираюсь их передать, обладает огромными возможностями.
Я чуть не проглотил от неожиданности собственный язык. Передо мной сидел человек, который совершенно открыто говорил о своих связях с "Горгоной".
‑ Как?! Вы собираетесь помимо КОСМОЮНЕСКО передать их концерну?
‑ Почему помимо? Они пройдут санитарно‑эпидемиологический контроль КОСМОЮНЕСКО, а Роу не будет возражать. Чистый иридий нужен позарез.
Здесь его добывать не удалось, нужно расширить добычу на Земле. Я даже хотел просить вас захватить два штамма с собой.
Нет! Это был либо дурак, либо величайший негодяй из всех, которых мне приходилось встречать. Ничего не скажешь, ловко! Сначала ‑ диверсия здесь, а потом ‑ обогащение "Горгоны" за счет КОСМОЮНЕСКО.
Все же нужно было делать вид, что у меня не возникло никаких подозрений.
Я решил переменить тему:
‑ Чем вы объясняете сегодняшний торжественный завтрак в полном сборе?
Он поморщился и раздавил в пепельнице сигару.
‑ Людям иногда надоедает валять дурака, мистер Клинч.
‑ И вам тоже?
‑ И мне тоже.
‑ А я уже подумывал, нет ли тут каких‑нибудь бактерий, вызывающих умопомешательство.
‑ Таких бактерий тут быть не может, я уже объяснял почему.
Я тоже погасил сигару и встал.
‑ Очень благодарен вам за беседу. Если не возражаете, зайду как‑нибудь еще.
‑ С наручниками?
‑ Пока без них.
Он снова занялся своим микроскопом. Я подождал, пока его мысли не переключились целиком на работу, и спросил:
‑ Чем вызван взрыв в шахте?
‑ Не знаю, ‑ ответил он, не отрываясь от окуляров. ‑ Это не по моей части, спросите Милна.
‑ Милн считает, что был взрыв газа.
‑ Значит, взрыв газа.
‑ И о смерти Майзеля вы ничего не можете мне сообщить?
‑ И о смерти Майзеля я вам ничего не могу сообщить, обратитесь к Долорес.
‑ До свиданья, сеньор Лоретти.
‑ Прощайте, мистер Клинч.
4
ИЗ ДНЕВНИКА ДЖЕКА КЛИНЧА
4 апреля.
Восемь дней ничего не записывал. Внезапно возникшая нежная дружба между обитателями базы тает, как кусок сахара в стакане чая. Некоторое время еще продолжались совместные трапезы, но уже без былого блеска. Долорес что‑то готовила на скорую руку, однако созвать всех вовремя к обеду было нелегко.
Уже на третий день Милн стал являться в кают‑компанию под хмельком, а Лоретти часто отсутствовал, ссылаясь на срочные опыты. Видимо, ему не терпится передать "Горгоне" драгоценные бактерии.
Все же встречи за столом давали мне единственную возможность продолжать наблюдения. Остальное время все отсиживаются по своим комнатам. Снова дует ветер, и мы живем при искусственном свете. Приходится держать ставни закрытыми. Даже специальные стекла не выдерживают напора ветра. О том, чтобы выйти на прогулку, нечего и думать.
Все эти дни я пытался заново пересмотреть все, что мне известно о членах экспедиции. Мне кажется, что все они одна шайка и, судя по всему, Лоретти ‑ главарь. Его связи с "Горгоной" не подлежат сомнению, Майзель им мешал, и его убили. Я даже не уверен, действительно ли взрыв в шахте предшествовал смерти Майзеля. А может быть, наоборот. К сожалению, сейчас установить это трудно.
Мне совершенно не ясна роль Долорес. Судя по ее поведению, она целиком во власти Лоретти и Милна. Она много знает, но очень искусно играет свою роль. Зачем им понадобилась эта инсценировка дружбы? Впрочем, тут не только инсценировка. Я ведь видел из укрытия, как беседовали по‑приятельски Милн с Лоретти. Тогда, значит, инсценировкой была их взаимная неприязнь?
Они вполне могли меня отравить, но почему‑то побоялись. Возможно, понимали, что две смерти вызовут подозрения. Может быть, если б не проныра Дрейк с его заметкой в "Космических новостях", я бы уже давно был на том свете. Этот подонок, сам того не подозревая, оказал мне неплохую услугу.
Правда, игру приходится вести в открытую, но они‑то знают, что находятся под подозрением, и вынуждены действовать очень осторожно.
О, с каким удовольствием я бы отдал их в руки правосудия! Но у меня нет никаких прямых улик. Болтовня Милна не в счет, он уже на предварительном следствии может от всего отпереться. Подобранная им гильза? Но мои показания вряд ли будут приняты во внимание, а других доказательств нет.
Оболочка пули? Это, конечно, веская улика, но докажи, кто убил! Суду нужен конкретный убийца, а не трое предполагаемых. Ну что ж, значит, нужно продолжать искать убийцу.
7 апреля.
Чрезвычайное происшествие! Уже несколько дней я чувствовал, как что‑то назревает. Какая‑то гнетущая атмосфера страха и взаимного недоверия.
Все сидят в своих комнатах, снова питаются консервами. Меня просто игнорируют.
При встречах отворачиваются и не отвечают на приветствия. Милн беспробудно пьянствует. Я слышу, как он натыкается на стены, когда идет в уборную.
Долорес ходит с заплаканными глазами. Опять по ночам кто‑то подкрадывается к моей двери и пробует, заперта ли она.
И вот вчера все разразилось.
Я задремал, и разбудил меня громкий шепот в коридоре.
Разговаривали Милн с Лоретти. Слов разобрать не удавалось. Только один раз до меня донесся обрывок фразы: "...он может услышать, и тогда..." Очевидно, речь шла обо мне. Спустя некоторое время шепот перешел в перебранку. Голос Лоретти громко произнес: "Не думай, что тебе это удастся!" Последовал звук удара, топот ног, закричала Долорес, а затем прозвучал выстрел.
Я выскочил в коридор.
Милн стоял, привалясь к стене. Одной рукой он держался за бок, а другой сжимал длинный охотничий нож. Напротив него ‑ Лоретти с пистолетом.
Дверь в комнату Долорес была открыта.
‑ Что тут происходит, черт вас подери?!
‑ Он меня ранил! ‑ захныкал Милн. В дверях показалась Долорес. На ней была шелковая пижама. Видно, ее подняли с постели.
‑ Какой негодяй! ‑ произнесла она дрожащим голосом. ‑ Боже, какой негодяй!
Я не понял, к кому это относилось.
Милн шагнул вперед.
‑ Эй, отнимите у него нож, а то он вас пырнет! ‑ крикнул Лоретти.
Ударом по предплечью я заставил Милна выронить нож, а затем обратился к тем двоим:
‑ Сдайте оружие!
Лоретти швырнул свой "хорн" мне под ноги.
‑ И вы, Долорес, тоже!
Она вызывающе взглянула на меня:
‑ Я не могу тут остаться безоружной. Не забывайте, что я женщина!
Глядя на нее, забыть это было трудно.
‑ Ладно, защищайте свою честь. Так что же все‑таки произошло?
‑ Он вломился ко мне в комнату. ‑ Долорес показала пальцем на Лоретти.
‑ Он стрелял в меня, ранил, хотел убить! ‑ проскулил Милн.
‑ Милн пытался ударить меня ножом, мы сцепились врукопашную, я не удержался на ногах и влетел в комнату Долорес, ну а потом... пришлось стрелять.
‑ Это правда?
Долорес презрительно улыбнулась:
‑ Не верьте ему. Этот негодяй способен на что угодно!
‑ Психопатка! ‑ Лоретти повернулся и направился к себе в комнату.
‑ А вы, Милн, потрудитесь... ‑ Я обернулся к нему и увидел, что он, закрыв глаза, сползает на пол. Рубашка на нем была пропитана кровью.
Мы с Долорес перенесли его в комнату.
Рана оказалась пустяковой. Пуля скользнула по ребру, но, пройди она немного правее, экспедиция лишилась бы еще одного специалиста.
Милн быстро очнулся и снова начал скулить. Долорес хотела сделать ему обезболивающий укол, но он, увидев шприц, пришел в совершенное исступление.
Пришлось дать ему виски.
Мы подождали, пока он уснул рядом с наполовину опорожненной бутылкой, и вышли в коридор.
‑ Ну, Долорес, вам по‑прежнему нечего мне сказать?
Она закрыла лицо руками.
‑ Не спрашивайте меня ни о чем, мистер Клинч, право, я ничего не знаю!
‑ Все равно вам придется дать откровенные показания, не здесь, так на Земле.
‑ Сжальтесь!
Первый раз в жизни женщина стояла передо мной на коленях. И какая женщина! До чего же она была хороша в позе кающейся грешницы!
‑ О, пожалуйста, умоляю вас, отправьте меня на Землю. Я готова на что угодно, только не переносить этот ужас!
Что я мог ей ответить? Все равно до прибытия пассажирского лайнера они не могли покинуть базу. Отправить ее вместо себя? Я не имел на это права. У меня на руках было нераскрытое убийство, и виновна она или нет, но до окончания следствия нельзя было дать ей возможность скрыться от правосудия.
Ищи ее потом по всему свету.
Я поднял ее и отвел в комнату:
‑ Успокойтесь, Долорес. Обещаю вам, что, как только я вернусь на Землю, за вами отправят специальный корабль. А сейчас ложитесь спать. За Милном я присмотрю сам; если понадобится, разбужу вас.
Мне не пришлось ее будить. Я лег в кровать и будто провалился в преисподнюю. Терзали кошмары, чудились чьи‑то крики, и я долго не мог проснуться от настойчивого стука в дверь.
‑ Мистер Клинч, мистер Клинч! Откройте, случилось несчастье! ‑ Это был голос Долорес. Я выбежал в пижаме и босиком.
‑ Что произошло?
‑ Милн мертв, он отравился. В комнате Милна пахло горьким миндалем. Я поглядел на кирпичный цвет лица покойника и спросил:
‑ Цианистый калий?
‑ Да.
На столе мы нашли мензурку со следами яда и записку. Характерным пьяным почерком было нацарапано: "Я вынужден так поступить, потому что лучше лишить себя жизни, чем..."
На этом записка обрывалась.
10 апреля.
Милна кремировали. Я должен привезти его прах на Землю.
Временами мне кажется, что схожу с ума. Все версии разваливаются одна за другой. Мне никак не удается связать факты воедино. Такого позорного провала еще не было в моей практике.
С нетерпением жду дня отлета. Скоро кончится период муссонов.
Старт назначен на 20 апреля ‑ время относительного затишья. Изучаю инструкцию.
Почтовая ракета полностью автоматизирована, нужно только нажать кнопку, но есть множество правил поведения в случае неполадок, их требуется знать назубок.
Из Лоретти и Долорес больше ничего не вытянешь. Зря я ввязался в это дело. Теперь пусть им занимаются следователи на Земле, с меня хватит!
21 апреля.
Через несколько часов я должен стартовать на постоянную орбиту.
Зашел попрощаться с Долорес. Бедняжка! У нее такой вид, что сердце переворачивается. Мне страшно оставлять ее здесь, но что я могу поделать?
Следующий визит ‑ к Лоретти. После того как я ему заявил, что без разрешения Роу ни одной бактерии отсюда вывезено не будет, отношения между нами более чем натянутые.
Все же встретил он меня на этот раз без обычных колкостей. Видимо, рад‑радешенек, что будет избавлен от дальнейших допросов. Даже извлек из своих запасов бутылку старого бренди.
‑ За благополучное путешествие! Или вы при исполнении служебных обязанностей не можете пить с подследственным?
‑ Вы ошибаетесь, Лоретти. Я не служу в полиции и могу пить с кем вздумается. Наливайте!
Несколько минут мы просидели молча над своими стаканами.
‑ Так что, мистер Клинч, удалось вам найти убийцу?
Я ответил не сразу. Мое внимание было поглощено жидкостью в стакане. У меня даже дух заняло от внезапно пришедшей идеи. Поразительно, как все вдруг встало на свои места. Наконец я поднял голову и сказал:
‑ Нашел, сеньор Лоретти.
‑ Вот как?! Кто же?
‑ Пока это профессиональная тайна. Скажите, где Майзель хранил взрывчатку?
‑ Взрывчатку? ‑ Он удивленно пожал плечами. ‑ Кажется, во второй кладовой. А зачем вам?
‑ Хочу устроить салют по поводу успешного окончания расследования!
Я посмотрел на часы. Времени оставалось совсем мало. Нужно было еще раз тщательно исследовать оболочку пули, а затем... В душе у меня все пело. Я бы даже перекувырнулся через голову, если б не боялся уронить престиж фирмы "Джек Клинч, частный детектив".
Часть третья
1
Они снова, как год назад, собрались в кабинете Роу.
Хозяин ‑ за столом, Жюли ‑ на диване, Шнайдер ‑ в кресле, Клинч ‑ на стуле.
Роу потер переносицу, оглядел всех присутствующих и обратился к Клинчу:
‑ Так вот, мистер Клинч, я ознакомился с вашим рапортом и дневниками.
Должен сказать, что я поражен.
‑ Благодарю вас! ‑ Клинч вежливо поклонился.
‑ Боюсь, что вы меня не вполне поняли, ‑ продолжал бесстрастным тоном Роу. ‑ Благодарить не за что. Я не только поражен, но и возмущен. Мне кажется, что полученные вами от нас инструкции были достаточно точными. Вам поручалось выяснить причину, вызвавшую взрыв, найти убийцу и определить возможность эксплуатации месторождения иридия. Так?
‑ Совершенно верно! ‑ согласился Клинч.
‑ Теперь посмотрим, что вы сделали. Разберем по пунктам. Причину взрыва вы так и не установили, убийцу не нашли, а взамен этого предлагаете нам...
э... сюжет для научно‑фантастического романа, да к тому же извлеченный из...
стакана с бренди. Вы согласны со мной?
‑ Абсолютно не согласен! ‑ Усы у Клинча торчали, как две пики, лицо покрылось красными пятнами, чувствовалось, что он готов ринуться в бой.
Роу жестом предложил ему замолчать.
‑ К этому вопросу мы еще вернемся. Разберем до конца, как вы выполнили задание. В то время, когда здесь наши специалисты разработали способ откачки воды из шахты, вы, без всякого на то разрешения, взрываете скалу и заваливаете всю площадку, да еще так, что выведена из строя большая часть оборудования. Как же я, по‑вашему, должен расценивать эти действия?
‑ Мне кажется, что я все достаточно ясно изложил в своем рапорте.
Роу развел руками.
‑ Может быть, вы, герр Шнайдер, что‑нибудь поняли?
Шнайдер заерзал в кресле. Ему очень не хотелось сознаться, что он вообще плохо представляет, о чем идет речь.
‑ Честно говоря, у меня еще много недоуменных вопросов. Может быть, Джек, вы растолкуете нам все на словах, а то из вашего рапорта не все понятно.
‑ Хорошо! ‑ Клинч закурил и положил ногу на ногу. ‑ Начну с психологического климата на базе. Ведь именно для этого я предоставил в ваше распоряжение свои дневники. Скажите, Вилли, вас не удивляет поведение всех, без исключения, членов экспедиции?
‑ Ведут они себя, конечно, странно.
‑ А какой элемент вы особо выделили бы в их поведении?
‑ Гм... Пожалуй, страх.
‑ Правильно! Именно страх. Они боятся меня, это еще как‑то можно объяснить. Ведь идет расследований убийства. По милости Дрейка я вынужден вести его открыто, и каждый из них может считать себя подозреваемым.
‑ Но убийца должен был бояться больше других, а тут...
‑ Они боятся все. Очень рад, что вы это почувствовали. Кроме того, они боятся друг друга, а это может быть только в случае?..
‑ Если они убили сообща.
‑ Верно! Или если каждый подозревает в убийстве других и имеет для этих подозрений веские основания. И то и другое предположение исключается, если Майзель действительно застрелился.
‑ Но ведь Майзель был убит! Есть оболочка пули.
‑ К оболочке мы вернемся потом. Пока же примем в основу рассуждений самоубийство. Тогда нужно искать другую причину, вызывающую страх. Эту причину, как справедливо подметил мистер Роу, я и нашел в стакане с бренди.
‑ Тут уже я вас не понимаю.
‑ Стоячие волны в жидкости. Они навели меня на след. Ведь все время на Мези страх испытывал и я тоже. Мне постоянно чудились какие‑то шаги и шепот в коридоре, преследовало чувство нависшей опасности. Временами я себя чувствовал на грани умопомешательства.
‑ И, очевидно, в этом состоянии вы и решили прибегнуть к спасительной гипотезе об инфразвуке? ‑ иронически заметил Роу.
‑ Да, именно так. Ведь расположенный в ущелье ствол затопленной шахты представлял собой исполинскую органную трубу, настроенную на низкую частоту, недоступную человеческому слуху. В литературе описано много случаев, когда люди, подвергавшиеся воздействию мощного инфразвука, испытывали необъяснимый страх и даже доходили до полного психического расстройства.
‑ Довольно смелое заключение, мистер Клинч. А что, если вы ошиблись?
‑ Я проверил свои предположения. Помните необычный для обитателей базы коллективный завтрак, во время которого они все вели себя совершенно нормально?
‑ Ну, допустим, что из этого следует?
‑ В тот день было полное безветрие. Стоило потом ветру задуть снова, как все вернулось на круги своя.
‑ Мне кажутся рассуждения мистера Клинча очень логичными, ‑ подала голос Жюли.
Роу осуждающе взглянул на нее и нахмурился:
‑ Мы опять уходим в область фантастики. Не соблаговолите ли вы, мистер Клинч, все же ответить на основные вопросы: причина первого взрыва, обстоятельства смерти Майзеля и окончательный вывод шахты из строя, за который вы несете персональную ответственность. По каждому вопросу жду краткого и вразумительного ответа, по возможности без психологических экскурсов. Меня интересуют только факты.
‑ Постараюсь придерживаться фактов, хотя без психологических экскурсов моя работа была бы бессмысленной. Итак, взрыв в шахте произошел от скопления газов.
‑ Какие основания у вас так считать?
‑ У меня нет оснований считать иначе. Самоубийство Майзеля не подлежит сомнению. Из всех членов экспедиции у него была самая неустойчивая психика.
Добавьте к этому потрясение, вызванное взрывом. Следующей жертвой стал Милн.
Постоянное пьянство усилило эффект действия инфразвука.
‑ Постойте, постойте! ‑ взмолился Шнайдер. ‑ Вы говорите о самоубийстве Майзеля, как о чем‑то вполне установленном, ‑ ну а оболочка пули?
‑ Оболочка пули ни о чем не свидетельствует. Вы помните, как она была деформирована?
‑ Помню, но ведь она находилась в кремационной печи.
‑ Значит, не помните. Конец оболочки был разорван. Видимо, в ней раньше была трещина. В таких случаях после выстрела свинец силой инерции вылетает вперед, а оболочка застревает в теле. Не зря Долорес говорила, что череп Майзеля был сильно изуродован, Типичный эффект распиленной оболочки.
Некогда англичане применяли такие пули в войне с бурами.
‑ А ну, покажите! ‑ протянул руку Шнайдер. Клинч достал из кармана замшевый кошелек.
‑ Куда же она могла задеваться? ‑ пробормотал он, запустив туда пальцы.
‑ Вот дьявол! Боюсь, Вилли, что я второпях забыл ее на Мези.
‑ Очень жаль! ‑ сухо сказал Шнайдер. ‑ Это очень важное вещественное доказательство. Впрочем, если вы утверждаете...
‑ Можете мне верить, Вилли.
‑ С пулей вы разберитесь, герр Шнайдер, сами, ‑ сказал Роу. ‑ А я все‑таки попрошу мистера Клинча ответить на третий вопрос: на основании каких полномочий была подорвана скала и окончательно выведена из строя шахта?
‑ Таких полномочий мне действительно не давали. Но если бы я этого не сделал, сейчас на Мези могло бы быть еще два трупа. Более того, я не уверен, что и следующую экспедицию не постигла бы та же участь. Такой источник инфразвука, да еще направленного действия, ‑ вещь поистине страшная!
Роу поднялся с кресла, давая понять, что совещание окончено.
‑ Хорошо, мистер Клинч. Я вынужден доложить обо всем совету директоров.
Надеюсь, вы понимаете, что пока вопрос о выплате вам гонорара решен быть не может. А вы, мадемуазель Лоран, задержитесь здесь. Я хочу выслушать ваши соображения об эвакуации оставшихся в живых членов экспедиции.
Клинч со Шнайдером вышли в приемную.
‑ Старик очень расстроен, ‑ сказал Шнайдер. ‑ Мне кажется, вы неплохо поработали там, но все же хочу задать вам еще несколько вопросов.
‑ Думаю, это лучше сделать за кружкой пива, ‑ усмехнулся Клинч. ‑ У меня от этой милой беседы все внутри пересохло!
2
Вечером того же дня Клинч мерил шагами свой роскошный номер в отеле "Галактика". Мягкий свет торшера, батарея бутылок для коктейлей, приглушенная музыка, льющаяся из магнитофона, ‑ все свидетельствовало о том, что Клинч кого‑то поджидал.
Он нетерпеливо поглядывал на часы.
Наконец ровно в восемь скрипнула дверь и в комнату проскользнула Жюли.
Клинч выключил магнитофон и с протянутыми руками пошел ей навстречу.
‑ Здравствуй, дорогая! ‑ Он увлек ее на диван, но она ловко выскользнула из его объятий.
‑ Погоди, Джек! Сначала дело, все остальное потом. ‑ Жюли вынула из сумки большой пакет. ‑ Вот деньги. Как видишь, "Горгона" платит за услуги наличными. Можешь не беспокоиться, ни в одной бухгалтерской книге этот платеж не записан. Должна сказать, что впервые вижу, чтобы такую огромную сумму отвалили за самую бессовестную брехню.
‑ Брехня всегда бессовестная, ‑ спокойно сказал Клинч, пересчитывая пачки банкнот. ‑ Мне было поручено окончательно вывести из строя шахту, я это сделал, а все остальное ‑ литература, фантастический сюжет, как говорит Роу.
Жюли презрительно усмехнулась:
‑ Однако на совещании ты имел очень жалкий вид. Казалось, еще немного и ты расколешься.
‑ Еще бы! Эта оболочка пули меня чуть не доконала. "Хорн" имеет укороченный патрон, а ты подложила в урну оболочку от пули "кольта".
Представляешь, что было бы, попади она в криминалистическую лабораторию.
Пришлось срочно потерять главное вещественное доказательство. Все‑таки тебе бы следовало лучше разбираться в марках пистолетов.
Жюли села к нему на колени и обняла за шею.
‑ Не будь таким придирой, Джек. У меня было очень мало времени.
Подумай о другом: ведь если б я не придумала этот трюк с оболочкой, мы с тобой так бы и не познакомились.
‑ Вернее, ты бы меня не завербовала.
‑ Фу! Как грубо ты говоришь о таких вещах!
‑ Ладно, ‑ сказал Клинч, ‑ победителей не судят.
‑ Конечно! ‑ Жюли положила голову к нему на грудь. ‑ Теперь у нас есть деньги. Будь уверен, я найду способ заставить этого старого осла Роу выплатить тебе все до последнего цента. С тем, что ты получил от "Горгоны", хватит на всю жизнь. Мы можем купить виллу во Флориде.
‑ Я предпочитаю Ниццу.
‑ Неужели ты не можешь мне уступить даже в такой мелочи?
‑ Хорошо, пусть будет Флорида.
‑ Умница! Можешь меня поцеловать!
‑ Погоди, я запру дверь.
Клинч направился к двери, но в этот момент она распахнулась. На пороге стояли Шнайдер и Роу. Позади них маячили двое полицейских в форме.
Жюли попыталась проскользнуть в спальню, но Клинч преградил ей дорогу.
‑ Входите, джентльмены, ‑ сказал он. ‑ Разрешите представить вам начальницу секретной службы "Горгоны" Минну Хорст, известную здесь под псевдонимом Жюли Лоран. Наш разговор с ней записан на магнитофоне, а вот деньги, уплаченные через нее концерном за диверсионный акт на Мези.
Думаю, что этого достаточно, чтобы взять под стражу Хорст‑Лоран и возбудить судебное дело против "Горгоны".
Жюли выхватила из сумочки пистолет.
Первый выстрел вдребезги разнес лампу торшера. В наступившей тьме вторая пуля просвистела рядом с головой Клинча. Он бросился на звук выстрела.
Послышалась борьба, еще один выстрел и падение тела. Вспыхнули фонарики в руках полицейских. Жюли лежала на полу.
Клинч включил люстру под потолком и подошел к Жюли. Она была мертва. Ее глаза, казалось, с немым укором глядели на Клинча.
Он вытер рукой пот со лба и обратился к Шнайдеру:
‑ Мне очень неприятно. Так получилось. Я хотел отобрать у нее пистолет, а она... Надеюсь, вы понимаете, что это чистая случайность?
‑ Конечно! Мы даже не будем проводить судебно‑медицинской экспертизы.
Ограничимся показаниями свидетелей.
‑ А все‑таки жаль! ‑ задумчиво произнес Клинч. ‑ Какая красивая женщина и вдобавок какая актриса!
Шнайдер сокрушенно покачал головой.
‑ Скажите, Джек, когда у вас впервые возникло подозрение, что Жюли Лоран не та, за кого себя выдает?
‑ Когда мы ужинали в ресторане. Ни одна француженка не станет запивать устрицы красным вином.
3
Труп увезли в морг, магнитофонную пленку дважды прослушали, а Роу все еще не мог прийти в себя.
‑ Боже! ‑ сказал он. ‑ Я совершенно запутался в этом бесконечном потоке лжи! Может быть, вы все‑таки объяснитесь, Клинч?
‑ Что ж, ‑ Клинч поглядел на тающие кубики льда в стакане со скотчем, попытаюсь. Мне самому надоело разыгрывать фарс, но иначе мы бы не разоблачили преступницу. Итак, Жюли Лоран была секретным агентом "Горгоны".
Правда, то, что ее настоящее имя Минна Хорст, я узнал только сегодня от Шнайдера. Он проделал большую работу, пока я был на Мези.
‑ Да, ‑ самодовольно сказал Шнайдер, ‑ пришлось переворошить все досье лиц, связанных когда‑либо с промышленным шпионажем.
‑ Минна Хорст, ‑ продолжал Клинч, ‑ направила Эдуарда Майзеля на Мези с диверсионным заданием. Он взорвал шахту. Это не подлежит сомнению: я нашел на рабочей площадке обрывок упаковки от детонаторов. Однако Майзель не оправдал полностью надежд своих хозяев. Постоянное воздействие инфразвука и боязнь разоблачения довели его до нервной горячки. Судя по всему, в бреду он болтал много лишнего и Долорес начала кое о чем догадываться.
Возможно, что после его выздоровления она ему прямо об этом сказала. Тут уж Майзелю не оставалось ничего другого, как пустить себе пулю в лоб.
‑ Значит, Долорес знала и ничего вам не рассказала? ‑ спросил Роу.
‑ Да, видимо, это так. При всем том ее нельзя в этом особо винить.
Во‑первых, она считала себя связанной врачебной тайной; во‑вторых, Майзель уже мертв; а в третьих, не забывайте, что он был в нее без памяти влюблен.
Нет такой женщины, которая была бы к этому совсем равнодушна.
‑ Гм... И что же дальше?
‑ Дальше то, что положение на Мези остается неясным. Неизвестно, можно ли откачать воду из шахты. Не будет ли предпринята новая попытка наладить там добычу. Поэтому Минна Хорст решает забросить туда нового диверсанта.
Придумывается трюк с оболочкой пули, и меня вызывают сюда из Лондона.
‑ Вы с ней раньше были знакомы?
‑ Нет.
‑ Почему же она так настаивала именно на вашей кандидатуре? На что она могла рассчитывать?
Клинч слегка покраснел:
‑ На неотразимость своих чар. Она знала, что мы, ирландцы, очень чувствительны к женской красоте.
‑ И кажется, не ошиблась в этом! ‑ засмеялся Шнайдер. ‑ Впрочем, извините, Джек! Продолжайте, пожалуйста!
‑ Что ж тут продолжать? Пожалуй, это все.
‑ Как все?! ‑ удивился Роу. ‑ А взрыв, который вы там устроили? Вы что, действительно только хотели заткнуть эту органную трубу?
‑ Конечно! Но были еще и другие соображения. Вы помните про обломок скалы, который чуть не превратил меня в отбивную котлету?
‑ Помню.
‑ Так вот, когда я исследовал поверхность разлома, то обнаружил металлический иридий. Бактерии работали и в скалах. Своим взрывом я вскрыл богатейшее месторождение, которое можно разрабатывать открытым способом.
Собственно говоря, это было ясно уже из данных геофизической разведки, и, если бы Майзель честно относился к своим обязанностям, он бы наверняка обратил на это внимание. Так что, мистер Роу, отправляйте туда новую экспедицию и начинайте работу. Что же касается старых механизмов, пострадавших при обвале, то они там теперь не нужны.
Роу встал и прошелся по комнате.
‑ Да, мистер Клинч, думаю, что вы заслужили свой гонорар.
‑ С двадцатипроцентной надбавкой, ‑ невозмутимо ответил Клинч.
‑ Это еще почему?
‑ Пятнадцать процентов за открытие месторождения, а пять, ‑ Клинч ехидно улыбнулся, ‑ пять процентов за фантастический сюжет, как вы изволили выразиться. Ведь вам, наверное, не хотелось бы, чтобы я этот сюжет продал какому‑нибудь писаке?
‑ Конечно нет! ‑ с неожиданной серьезностью ответил Роу. ‑ Тем более что всю эту историю, видно, придется сдать в архив. Сейчас ведутся переговоры между правительствами латиноамериканских стран о национализации рудников "Горгоны". Предполагается организовать межгосударственный концерн под эгидой ЮНЕСКО. Все производство будет реконструировано на научной основе, и вот тут нам пригодятся бактерии Лоретти. Однако, мистер Клинч, эти сведения совершенно конфиденциальны, и я надеюсь на вашу скромность.
Джек Клинч встал, горделиво расправил усы и снисходительно взглянул на Роу с высоты своего роста.
‑ Я уже вам говорил, что гарантия тайны ‑ одно из непременных условий работы частного детектива. Кроме того, черт побери, есть еще и честное слово ирландца, которое тоже чего‑нибудь стоит!
Послесловие автора к 20‑му изданию Мне хотелось в этом произведении совместить все тенденции развития зарубежного детектива и фантастической повести. Поэтому я избегал всяких литературных красот, не свойственных упомянутым жанрам, а язык максимально приблизил к переводу, сделанному по подстрочнику. Однако при всем том я воздержался от описания ряда натуралистических сцен, могущих вызвать только отвращение у нашего читателя.
Как ни странно, но именно эта авторская добросовестность породила множество недоразумений.
В письмах, полученных мною от читателей, обычно варьируются два вопроса:
1. Что произошло между Жюли и Клинчем, когда он зашел к ней выпить чашку чая? Если можно, то расскажите со всеми подробностями. (Такой вопрос чаще всего задают школьницы и пенсионеры.)
2. Почему автор не открывает всей правды о Клинче? А не утаил ли он большую часть денег, полученных от "Горгоны", благо после смерти Жюли установить, кто заначил деньги, уже невозможно. Авторы таких писем ‑ люди среднего возраста, в основном работники торговой сети.
На первый вопрос я уже дал ответ в начале и менять свое решение не намерен. Что же касается второго, то такие подозрения вполне оправданны и вызваны здоровым недоверием нашего читателя к частным детективам, этому типичному порождению капиталистического строя. Честно говоря, и у меня они никогда не вызывали ни особой симпатии, ни доверия. (За исключением Шерлока Холмса, но, как известно, исключения только подтверждают правило.)
Недавно в печати некоторых западных стран появились сенсационные сообщения о том, что автор якобы воспользовался туристской путевкой в Англию, чтобы выманить у Джека Клинча сюжет в обмен на набор матрешек и бутылку русской водки. Я считаю ниже своего достоинства вести полемику с клеветниками, хотя уверен, что за подобными инсинуациями стоят тайные агенты "Горгоны". Что же касается вопроса о том, откуда мне все это стало известно, то тут я связан честным словом и ничего сказать не могу.
Вот и все! Благодарю за внимание!
ФАНТАСТИКА ВТОРГАЕТСЯ В ДЕТЕКТИВ,  ИЛИ ПОСЛЕДНЕЕ ДЕЛО КОМИССАРА ДЕБРЭ
1. Хмурое утро Комиссар Дебрэ проснулся в 9 часов. Впрочем, "проснулся" не то слово.
Если вы до трех часов ночи занимались тем, что бесплодно обшаривали огромный особняк в поисках спрятанной кем‑то бомбы с часовым механизмом, если после этого вас терзал жестокий приступ язвы желудка и вам вкатили изрядную дозу наркотика, то правильнее было бы сказать, что вы очухались или, в крайнем случае, продрали глаза.
Дебрэ надавил пальцами на живот. Притаившаяся было боль снова рванула когтями желудок. Вот она, награда за сорок лет работы в уголовной полиции.
Тут все: и бессонные ночи, и съеденные наспех сандвичи сомнительной свежести, и бесконечное количество выкуренных трубок в поисках разгадки очередной головоломки. К сожалению, подорвано не только здоровье, но нечто более существенное ‑ вера в человека. Газеты, захлебываясь, превозносят знаменитый метод комиссара Дебрэ. А если разобраться, что, собственно, представляет этог пресловутый метод? Не что иное, как знание человеческих слабостей и страстишек. Уж кому‑кому, а Дебрэ известно, что огромное количество преступлений совершается по совсем пустяковым поводам.
Уязвленное самолюбие, зависть, ревность. Странный парадокс: чем сложнее преступление, тем примитивнее его причины. Полицейский комиссар должен быть прежде всего психологом, и тогда становится ясным многое. В искусстве раскрытия преступлений не существует мелочей. Очевидная версия ‑ далеко не всегда самая правильная. Понять характер преступника, уметь вжиться в его психологию, почувствовать подсознательные мотивы преступления удается далеко не каждому, однако, если вы овладели этим методом, успех обеспечен. Но какой ценой дается этот успех? Решение психологических этюдов требует максимального напряжения всех духовных сил, а за это тоже приходится расплачиваться. Рано или поздно вы чувствуете себя совершенно опустошенным, а люди, которые вас окружают...
Дебрэ взял с ночного столика трубку и протянул руку в поисках коробки с табаком. Ее не оказалось на привычном месте, и тут он вспомнил все, что было ночью. Как он корчился в кровати от боли и как перепуганная насмерть жена вызвала по телефону доктора Малинду. Конечно, чушь вызывать в таких случаях полицейского врача, специалиста по судебно‑медицинской экспертизе, но мадам Дебрэ уверена, что Малинда ‑ лучший из врачей Парижа. Может быть, оно и так, но было бы спокойнее, если б приехал не Малинда, а кто‑нибудь другой.
Тогда бы удалось обойти вопрос о курении. С Малиндой это не прошло. "Отныне ни одной затяжки, вы слышите, мадам Дебрэ? Это на вашей совести. Весь табак ‑ немедленно в мусоропровод!"
Дебрэ встал и босиком, чтобы не привлечь внимания жены, прошел в переднюю. Он пошарил в карманах пальто. Тщетная надежда! Кисет с табаком исчез и оттуда.
Дебрэ тихонько выругался и, посасывая пустую трубку, снова улегся в постель. "Ну его все к дьяволу! ‑ подумал он. ‑ Сегодня же подаю прошение об отставке. В конце концов, жизнь на пенсии тоже имеет свои прелести".
Он представил себе маленький домик на берегу Луары, который они с женой давно уже облюбовали для покупки. Жить подальше от Парижа, удить рыбу и читать детективные романы. Спать до десяти часов, вечером смотреть передачи по телевизору. Совсем неплохо. Можно еще разводить шампиньоны. Итак, решено!
Прошение будет вручено сегодня. Откладывать не имеет смысла, тем более что дело с бомбой в особняке Костагенов, видимо, просто дурацкая мистификация.
Комиссар закрыл глаза и попытался вспомнить голос человека, звонившего ему по телефону. Он говорил через платок. Старый трюк. Как удалось выяснить, звонил из автомата в районе Монмартра. В преувеличенно учтивых выражениях сообщил о готовящемся покушении. На вопрос, откуда ему это известно, не ответил. Просто положил трубку. Интересно, зачем это ему понадобилось?
Ведь особняк Костагенов...
Дебрэ вскочил и торопливо начал одеваться. Он совершенно забыл, что бедняга Морранс до сих пор дежурит у особняка.
Стояла отвратительная погода. Холодный ноябрьский ветер гнал со стороны Сены низкие тучи. Моросил дождь пополам со снегом. Прохожие шли, подняв воротники пальто и упрятав руки в карманы. Веселый, жизнерадостный Париж выглядел сегодня серым, как на выцветшей фотографии.
На углу бульвара Вольтера Дебрэ, вместо того чтобы сесть в автобус, взял такси.
Он велел шоферу остановиться в начале улицы и пешком пошел по направлению к особняку Костагенов. Вот оно, нелепое здание постройки начала XVIII века. Интересно, сколько представителей рода Костагенов родилось и умерло под этой крышей? Вообще‑то владельцы одного из крупнейших состояний могли бы обзавестись домом покомфортабельнее. Дебрэ вспомнил многочисленные коридоры, тупики, винтовые лестницы и потайные двери. Право, в наше время все это выглядит просто глупо.
В маленьком скверике, наискосок от дома, сидел съежившийся от холода Морранс.
‑ Доброе утро, малыш!
‑ О, это вы, комиссар! А я думал, что обо мне уже забыли.
‑ Ну, рассказывай.
‑ Рассказывать нечего. Никто не входил и не выходил. Только час назад во двор въехал зеленщик, оставил там овощи и уехал.
Дебрэ нахмурился.
‑ Вот как?! Нужно посмотреть, что он там привез.
‑ Проверил. Завел разговор об артишоках и капусте и перещупал все кочаны. Ничего...
‑ Ладно, отправляйся спать.
‑ А разве меня не сменят?
‑ Нет. Видимо, все дело не стоит выеденного яйца. Просто глупая шутка.
Меня ждет на углу такси, если хочешь, подвезу домой.
‑ Спасибо, комиссар, но, право, если я сейчас не выпью рюмочку, грипп мне обеспечен, а тут как раз поблизости...
‑ Хорошо, лечись, но не переусердствуй.
Дебрэ похлопал его по плечу и направился к такси.
2. Зоя Никитична На набережной Орфевр ветер казался еще более холодным. Дебрэ углубился под своды здания уголовной полиции, где вечно гулял сквозняк, быстро поднялся по лестнице и вдохнул привычный застоявшийся запах табака и пыли.
Он невольно ощутил грусть при мысли, что скоро ему уже не придется приходить сюда каждое утро.
Он вошел в кабинет и повесил в стенной шкаф пальто и шляпу. В кабинете было холодно, и Дебрэ вновь пожалел, что так легко согласился убрать старую печку. Пожалуй, несколько хороших поленьев были бы сейчас как раз кстати.
Открыв дверь в комнату инспекторов, он сделал приветственный жест.
‑ Что нового, мальчики?
‑ Два раза звонили из министерства внутренних дел, ‑ сказал Дюка.
Просили вас позвонить, как только придете. Телефон я записал на вашем блокноте.
‑ Ладно! ‑ недовольно буркнул Дебрэ. ‑ Позвоню, когда будет время.
Он не сомневался в том, что история с бомбой уже известна чиновникам министерства. Глупейшая ситуация. Наверняка инспекторы зубоскалили все утро по этому поводу. Рассказывали в лицах, как комиссар попался на элементарную мистификацию, полночи разрывал уголь в подвале и ползал по чердаку. А теперь еще эти сопляки в министерстве!
Дебрэ сунул в рот трубку и машинально похлопал себя по карманам.
Вспомнив, что табака нет, он совсем расстроился.
Ведь у каждого из нас бывают такие дни, когда все не клеится.
Правда?
Он достал из ящика чистый лист бумаги и принялся составлять прошение об отставке.
Вошел Дюка и принес свежую почту. В это время зазвонил телефон.
‑ Послушай, ‑ попросил Дебрэ, ставя размашистую подпись под прошением.
Дюка снял трубку.
‑ Это вас, комиссар. Из министерства.
Дебрэ поморщился и придвинул к себе аппарат.
‑ Комиссар Дебрэ у телефона!
Несколько минут он слушал, удивленно подняв брови, а затем кратко сказал: "Хорошо, присылайте". ‑ и раздраженно дал отбой.
‑ Что‑нибудь новое, комиссар? ‑ спросил Дюка.
‑ У них всегда что‑нибудь новое. Сейчас нам пришлют практикантку.
Дюка улыбнулся.
‑ Женщина‑криминалист, как раз то, чего нам не хватало! Умоляю, комиссар, если она хорошенькая, прикомандируйте ее ко мне.
Дебрэ засопел. Он сегодня не был расположен к шуткам.
‑ Не знаю, как насчет внешности, а вот то, что она русская, мне уже известно.
Дюка свистнул.
‑ Русская? Откуда же такой сюрприз?
‑ Из Ленинграда. По научному обмену.
‑ Так... Какие‑нибудь распоряжения будут?
‑ Встретить ее на улице и привести сюда.
‑ Слушаюсь! ‑ Дюка осторожно прикрыл за собой дверь.
Дебрэ спрятал прошение в стол и начал просматривать почту. Он делал пометки на полях, кому из инспекторов следует подготовить ответ. Все это были мелкие дела, но Дебрэ хотелось разделаться с ними до вступления в должность нового комиссара. Чем меньше окажется незаконченной работы, тем скорее он сможет покинуть стены уголовной полиции. Он догадывался, кто будет назначен на его место. Комиссар района Иври, один из тех молокососов с университетским образованием, которые сейчас так быстро продвигаются по служебной лестнице... Да... В наше время все меняется, даже полицейская служба. На смену старой гвардии, считавшей раскрытие преступлений искусством, приходят молодые апостолы электронного века. Дебрэ усмехнулся, вспомнив статью, в которой автор доказывал, что один вычислительный центр может заменить сотню квалифицированных криминалистов. Нет уж, дудки!
Никогда ваши электронные машины не будут в состоянии проникнуть в самую глубь человеческой души, а без этого нельзя раскрыть ни одно серьезное преступление. Конечно, полезно иметь под рукой электронную машину для быстрого получения справок, но разве в этом дело?
‑ Разрешите, комиссар? ‑ Дюка приоткрыл дверь и подмигнул Дебрэ.
‑ Прошу вас!
Дверь распахнулась, и в кабинет вошла женщина.
С профессиональной точностью Дебрэ отметил, что лет ей больше сорока, рост сто шестьдесят сантиметров, вес около восьмидесяти килограммов, что цвет губной помады плохо гармонирует с лаком для ногтей, что она близорука и что очки с толстыми стеклами отнюдь ее не красят.
‑ Прошу! ‑ повторил он, встав из‑за стола, и направился ей навстречу.
‑ Комиссар Дебрэ?
‑ К вашим услугам.
‑ Моя фамилия Стрелкина, Зоя Никитична Стрелкина. Вот письмо из министерства внутренних дел. ‑ Она вынула из сумочки конверт.
‑ Да, я знаю. Мне звонили.
Дебрэ жестом пригласил ее и Дюка сесть.
‑ Итак, мадам Стель...
‑ О, просто Зоя Никитична.
‑ Зоя Ники... ‑ Произнести это странное имя было не под силу ни одному французу. ‑ Зоя... Ники?..
Стрелкина рассмеялась.
‑ Зовите меня просто Зоя. Это легче. А я вас буду называть "комиссар", хорошо?
‑ Хорошо. Вы надолго к нам?
‑ Недели на две. Дело в том, что моя основная работа в Сорбонне, а здесь я надеюсь собрать дополнительный материал к своей диссертации.
‑ Что ж, ‑ Дебрэ встал, показывая, что аудиенция закончена. ‑ Я вас прикомандирую к инспектору Дюка. Ему тоже будет полезно ознакомиться с методами советских криминалистов.
На лице Дюка было написано такое отчаяние, что Дебрэ счет нужным позолотить пилюлю.
‑ Дюка ‑ один из способнейших инспекторов. Лучше его никто не введет вас в курс работы уголовной полиции.
Стрелкина громко расхохоталась.
‑ О нет, комиссар! Тут явное недоразумение. Зря вы не прочли письмо. Я не криминалистка, а литературовед. Ничему научить инспектора Дюка я не смогу. Меня интересуете вы, а не уголовная полиция.
‑ Простите, я не совсем понимаю...
‑ Конечно, не понимаете. Поэтому я и хочу объяснить. Тема моей диссертации ‑ проникновение фантастики в детектив. А вы меня интересуете потому, что ведь именно вы послужили Сименону прототипом комиссара Мегрэ, не правда ли?
Дебрэ нахмурился. Упоминание о комиссаре Мегрэ всегда вызывало у него сложные и противоречивые чувства. С одной стороны, конечно, лестно, что весь мир знает тебя как двойника литературного героя, а с другой...
‑ В известной степени это так, ‑ нехотя ответил он. ‑ Сименон действительно использовал материалы ряда дел, которые я расследовал.
Больше того, он неплохо понял мой метод. Однако в ряде случаев...
‑ Прекрасно! ‑ перебила Стрелкина. ‑ В конце концов, Сименон писатель, а не газетный репортер. За ним всегда остается право на художественный вымысел. Именно поэтому я намерена ознакомиться с методом мышления самого комиссара Дебрэ.
‑ С какой целью? ‑ сухо спросил он.
‑ Чтобы выяснить, подчинен ли он целиком законам классического детектива, или наш электронно‑атомный век внес в него элементы, свойственные современной фантастике.
‑ Если вы имеете в виду применение электронных машин для расследования преступлений, то могу прямо сказать, что считаю это ерундой. Я сторонник психологического метода, и никакая машина...
Стрелкина не дала ему договорить:
‑ Речь идет не о машинах, а именно о психологическом методе.
Точнее ‑ о человеческом мышлении. Оно может быть разным. Например, рациональным или парадоксальным. Современной фантастике, как и науке, все в большей степени становится свойственно парадоксальное мышление. Не ошибусь, если скажу, что это веяние века. Наступает время, когда преступники тоже начинают мыслить иначе, и если тот, кто расследует преступление, не в состоянии понять заложенный в нем парадокс, то рано или поздно... ‑ Она оборвала свою тираду очень выразительной гримасой.
Дебрэ сел. Ему совершенно ни к чему была эта практикантка со всеми ее сумасбродными идеями. Однако перед выходом на пенсию не стоило портить отношения с министерством внутренних дел. Ведь наградные, на которые он мог рассчитывать... А может быть, он просто хитрил сам с собой. Вполне благовидный предлог, чтобы отложить на две недели прошение об отставке.
Объяснить жене, что при создавшейся ситуации его присутствие здесь просто необходимо. Международный культурный обмен и все такое.
‑ Так как вы представляете себе свою работу здесь?
‑ О, я ни на что не претендую! Разрешите мне быть безмолвной свидетельницей вашей работы. Если вы здесь поставите для меня маленький столик, я буду вполне удовлетворена, а чтобы быть вам полезной, я могла бы взять на себя секретарские обязанности.
Этого только не хватало!
‑ Я привык обходиться без секретаря, ‑ сказал Дебрэ. ‑ Что же касается столика, то Дюка все сейчас устроит.
‑ Отлично! ‑ Стрелкина извлекла из сумочки портсигар. ‑ Вы не возражаете?
‑ Пожалуйста, курите.
При этом глаза Дебрэ загорелись хищным огнем. Стрелкина протянула ему портсигар.
‑ Если разрешите, я возьму две.
Он разорвал сигареты и высыпал табак в трубку. Тем временем Стрелкина уже успела закурить.
Дюка вдохнул воздух и удивленно поднял брови.
Дебрэ зажег трубку. Казалось, что у него под носом вспыхнул пороховой заряд.
‑ Кхе‑кхе‑кхе!
‑ Что, слишком крепкие? ‑ осведомилась Стрелкина.
‑ Да... кхе‑кхе! Любопытный табак.
‑ Сигареты "Памир". Других я не признаю.
‑ И много их у вас? ‑ деликатно спросил Дюка.
‑ Целый чемодан. Меня еще в Москве предупредили, что ваши сигареты  трава.
‑ Вот что, малыш, ‑ сказал Дебрэ. ‑ Пошли‑ка кого‑нибудь за табаком.
3. Красный "Понтиак"
Прошло три дня. Для Дебрэ это был самый тяжкий период за все сорок лет работы в уголовной полиции. Он постоянно чувствовал себя кем‑то вроде диковинного зверя в зоопарке. Стрелкина не спускала с него любопытных глаз.
При этом у нее был такой напряженный вид, словно сию минуту должно было начаться расследование какого‑нибудь головоломного преступления.
Между тем дела все шли ерундовые, и инспекторы только изредка заходили в кабинет комиссара с докладом о поимке мелкого воришки или об очередном угоне автомобиля.
Последние годы Дебрэ привык в такие периоды затишья дремать в кресле, зажав зубами потухшую трубку. В присутствии же постороннего человека ему приходилось симулировать напряженную деятельность, в которой решительно не было никакой необходимости.
Зоя Никитична курила одну сигарету за другой из своего неисчерпаемого запаса. Постоянный запах табачного дыма заставил Дебрэ плюнуть на все предписания доктора Малинды. Теперь у него на работе всегда был табак.
Дома дело обстояло сложнее. Мадам Дебрэ с редким искусством обнаруживала все подозрительные запахи. Но попался все же комиссар на работе. Он шел по коридору, пуская клубы дыма, когда неожиданно столкнулся с доктором Малиндой. Последовало короткое, но бурное объяснение, в результате которого Дебрэ удалось уговорить врача ничего не сообщать жене, а взамен пришлось дать согласие пройти несколько сеансов внушения.
Гипноз ‑ великая вещь, но если вы курили свыше сорока лет, то он может только погасить желание, но никак не уничтожить его. Тем более, когда у вас постоянно под носом кто‑то курит.
Немудрено, что в этот день Дебрэ был в отвратительном настроении.
Больше всего его раздражала Стрелкина. Ведь каждый из нас в таких случаях готов сделать виновником своих бед кого угодно, только не самого себя.
Дебрэ казалось, что, сумей он хоть на день сплавить куда‑нибудь практикантку, все пошло бы иначе. Наконец, перебрав все возможные варианты, он с преувеличенной вежливостью спросил:
‑ Может быть, мадам хочет посетить Лувр?
‑ О, я была в Лувре несколько раз.
‑ Тогда, может быть, поездка в Версаль? Правда, в это время года он не так хорош, как летом, но для иностранцев...
‑ Я была в Версале летом.
Дебрэ начал яростно сосать пустую трубку. Он был уверен, что еще час наедине с этой невозмутимой женщиной сведет его с ума. Нужно было что‑то предпринять. Сослаться на недомогание и уйти домой? Но как в этом случае объяснить жене причину такого раннего возвращения? Он молил судьбу, чтобы она послала ему сегодня хоть самое ерундовое убийство. Ведь тогда он смог бы наконец продемонстрировать свой знаменитый метод, а Стрелкина удовольствовалась бы одним примером и вернулась к своим занятиям в Сорбонне.
Наконец Дебрэ решился:
‑ Может быть, мадам окажет мне честь пообедать со мной? Тут неподалеку есть кабачок, излюбленный уголовниками. Право, ни в одном детективном романе вы не найдете такой коллекции преступных типов.
‑ Охотно, комиссар! Только не называйте меня "мадам". Мы ведь с вами договорились.
Конечно, Дебрэ немного преувеличил, когда говорил об уголовниках.
Это был обычный кабачок, охотно посещаемый проститутками и сутенерами. Они все знали комиссара в лицо, и, когда он со своей спутницей появился в дверях, наступила напряженная тишина. Все с любопытством разглядывали Стрелкину.
К ним подошел гарсон и проводил к свободному столику в углу.
‑ Сегодня есть отличное жиго! ‑ доверительно нагнулся он к Дебрэ.
‑ Как вы относитесь к жиго, Зоя? ‑ спросил комиссар.
‑ Ну что ж, жиго так жиго.
Комиссара тоже вполне устраивала баранина после утренней порции овсяной каши.
‑ Что мы будем пить?
Она пожала плечами.
‑ Не знаю. Водку я днем не пью, а все ваши вина ‑ ужасная кислятина.
Впрочем, закажите мне то же, что и себе.
‑ Хорошо! Две рюмки перно.
Гарсон мгновенно выполнил заказ.
‑ За ваши успехи, комиссар!
Она чуть пригубила и удивленно взглянула на Дебрэ.
‑ У вас кашель?
‑ Нет, почему вы думаете?
‑ У нас эта штука продается в аптеках от кашля.
‑ Гм... ‑ Дебрэ принялся за баранину.
Когда подали кофе, Стрелкина с увлечением начала пересказывать содержание какого‑то научно‑фантастического романа. Дебрэ рассеянно слушал.
Его мало интересовала фантастика. Во всяком случае, значительно меньше, чем пара, сидящая в другом углу кабачка. Мужчина ничего особенного собой не представлял. Обычный тип, какого можно встретить повсюду. Массивного телосложения, облачен в вельветовые брюки и замшевую куртку со множеством застежек. Густые черные волосы, мохнатые брови, мясистый нос, под которым красовались тщательно подбритые усики. Не то коммивояжер, не то альфонс, а может быть, и то и другое. Женщина же явно принадлежала к привилегированному слою общества, хотя одета была нарочито скромно, видимо для того, чтобы не привлекать здесь лишнего внимания. Опытный глаз Дебрэ отметил золотой портсигар с бриллиантовой монограммой, который она небрежна вертела в пальцах, и безукоризненный покрой синего костюма. Красота ее холеного лица усугублялась огромными расширенными зрачками наркоманки. Такие глаза бывают обычно у человека, принявшего большую дозу морфия. Именно эти глаза заставили комиссара напрячь память. Где‑то он их уже видел.
Дебрэ вспомнил. Это было ночью в особняке Костагенов, когда он искал там спрятанную бомбу. Конечно, это была та женщина, которая прошла мимо него по коридору в тончайшем пеньюаре, оставляя за собой аромат дорогих духов.
Его тогда еще поразило странное выражение ее глаз и неуверенная походка.
‑ Правда, интересно? ‑ прервала Стрелкина его воспоминания. Рассказывать дальше?
‑ Да, пожалуйста!
Дебрэ по движению губ пытался определить, о чем разговаривает та пара.
Женщина почувствовала его взгляд, посмотрела на Дебрэ, нахмурилась и что‑то сказала своему спутнику. Они поднялись, женщина вынула из сумочки ассигнацию, положила на столик и направилась к выходу. Мужчина последовал за ней.
‑ Простите! ‑ перебил Дебрэ Стрелкину. ‑ Я вас покину на несколько минут. Мне нужно отдать кое‑какие распоряжения Моррансу.
Он подошел к телефону, откуда можно было, оставаясь незамеченным, вести наблюдение за улицей.
Наискось от кабачка стоял красный "понтиак", спортивная модель последнего выпуска. Мужчина в замшевой куртке открыл дверцу, пропустил вперед свою даму, а сам сел за руль.
Дебрэ подождал, пока они отъехали, и записал номер машины. После этого он позвонил в уголовную полицию.
‑ Инспектор Морранс у телефона!
‑ Слушай, малыш, ‑ тихо сказал Дебрэ, ‑ узнай‑ка быстренько, кому принадлежит "понтиак". Номер я тебе сейчас назову. Записывай!
‑ Слушаю, комиссар!
Дебрэ продиктовал ему номер машины.
‑ Куда вам сообщить?
‑ Я буду через полчаса.
Он вернулся к столику. Стрелкина курила очередную сигарету, жадно рассматривая компанию подвыпивших парней.
‑ Уголовники? ‑ шепотом спросила она Дебрэ.
‑ Безусловно! ‑ ответил комиссар. Он хорошо знал этих славных ребят мясников с Центрального рынка, но нельзя же разочаровывать практикантку.
Ведь он сам ей обещал роскошную коллекцию уголовных типов.
В кабинете на столе его уже ждало донесение Морранса. Красный "понтиак"
две недели назад был взят напрокат неким Жаном Пьебефом, проживающим на улице Франсуа, дом 15, по профессии спортивным комментатором. Плата за машину была внесена за месяц вперед.
‑ Странно! ‑ сказал Дебрэ. ‑ Очень странно!
‑ Что странно? ‑ поинтересовалась Стрелкина.
‑ Странно, что после сеанса гипноза мне хочется курить еще больше, а курить противно, ‑ уклончиво ответил комиссар.
4. Серебряный ледоруб Весь воскресный день Дебрэ нервничал. К этому было несколько причин. Его удручала жесткая диета, установленная женой, раздражало непроходящее желание курить. Кроме того, комиссар непрестанно думал о Жане Пьебефе. Какое отношение мог иметь этот вульгарный тип к аристократическому дому Костагенов? Не был ли он замешан в этой глупейшей шутке с бомбой? Но если действительно о бомбе сообщил он, то какими соображениями при этом руководствовался?
Наконец уже поздно вечером, когда мадам Дебрэ включила телевизор, комиссар заявил, что пойдет прогуляться.
Он купил в киоске на углу маленькую пачку табака и с наслаждением закурил. Первая же затяжка его немного успокоила. Попыхивая трубкой, Дебрэ направился к особняку Костагенов.
Ветер по‑прежнему гнал тучи, и только временами в их просвете показывался диск луны. Дебрэ выбрал себе наблюдательный пункт в скверике.
Это затененное место делало его невидимым с улицы.
Очевидно, в особняке уже спали. Лишь в одном из окон второго этажа сквозь щель в плотной занавеси виднелся свет, но и тот вскоре погас.
Весь облик старинного здания с облупившимися колоннами почему‑то вызывал у Дебрэ тревогу. Он никак не мог отделаться от мысли, что какая‑то таинственная угроза нависла над обитателями этого дома...
Когда комиссар вернулся домой, мадам Дебрэ уже спала.
‑ Где ты был так долго? ‑ спросила она, не открывая глаз.
‑ Гулял, ‑ буркнул Дебрэ и погасил свет в спальне.
Уснул он сразу, но всю ночь его терзали кошмары, и все они были так или иначе связаны с особняком Костагенов.
На работу Дебрэ явился позже обычного. Едва он открыл дверь, как навстречу ему бросилась взволнованная Стрелкина.
‑ Ах, комиссар! Я уже вас совсем заждалась! Убит Леон Костаген.
Морранс и Дюка уже там, а я решила подождать вас. Вы ведь возьмете меня с собой, правда?
‑ Да, ‑ сказал Дебрэ.
У подъезда особняка стояло три автомобиля. Двое полицейских с трудом сдерживали любопытных. Несколько поодаль стояла группа репортеров.
Видимо, им не разрешали войти.
‑ На второй этаж, комиссар, ‑ почтительно сказал полицейский.
Дебрэ поднялся по уже знакомой ему мраморной лестнице. За ним, пыхтя от возбуждения, следовала Стрелкина.
В дверях их встретил Морранс.
‑ Убит во сне ударом ледоруба в висок, ‑ отрапортовал он. ‑ Мы пока ничего не трогали. Видимо, преступник проник через дверь угольного подвала.
Есть следы угля на полу. Вышел тем же путем. Шел в носках, ботинки надел уже на улице. Дальше след теряется, собака не берет. Убийство произошло не с целью грабежа: бумажник, в котором крупная сумма, лежит на ночном столике.
Сейчас прибудет врач из соседнего округа.
‑ Почему не Малинда?
Морранс усмехнулся.
‑ Малинда отколол номер! В субботу уехал с женой в Компьень. Вчера вечером в Сен‑Дени у самого комиссариата смял крыло полицейской машине.
Когда составляли протокол, обругал инспектора скотиной и отказался предъявить документы. Они его задержали до утра. Сегодня позвонили, и я подтвердил, что он наш сотрудник. Обещали отпустить.
‑ Ладно!
Дебрэ подошел к кровати. Фотограф делал снимки. Убитый лежал на боку. На вид ему было лет 35. Несмотря на раздробленный висок, у него было безмятежное выражение лица, какое бывает у человека, убитого во сне.
‑ Все, комиссар! ‑ сказал фотограф. ‑ Двенадцать снимков.
‑ Хорошо.
Дебрэ приподнял одеяло. Убитый был совершенна гол. Тренированное, загорелое тело спортсмена, все мышцы расслаблены. Смерть наступила мгновенно, даже не проснулся.
‑ Так... ‑ Дебрэ вновь накинул на него одеяло. ‑ Кто обнаружил труп?
‑ Огюстен, дворецкий.
‑ Когда?
‑ В девять часов утра. Он всегда в это время приносит кофе.
‑ Кто сообщил в полицию?
‑ Он же.
‑ Когда?
‑ В пять минут десятого.
‑ Удар был нанесен этой штукой?
‑ Совершенно верно! Мы ее пока не трогали, могут быть отпечатки пальцев.
‑ Едва ли. Человек, идущий на преступление, сняв ботинки, редко забывает надеть перчатки. Все же проверить нужно.
Дюка опрыскал орудие убийства фиксатором и поднял, держа за лезвие рукой, обернутой платком.
‑ А ну, покажи‑ка. ‑ Дебрэ подошел поближе и взглянул на серебряную табличку, украшавшую рукоятку. ‑ Что это такое?
‑ Серебряный ледоруб, ‑ ответил Дюка. ‑ Высшая награда ассоциации альпинистов. Преподнесена убитому два года назад.
‑ Позови Огюстена, ‑ обратился Дебрэ к Моррансу.
Дебрэ помнил Огюстена еще с той ночи. Это он сопровождал комиссара по особняку. Сейчас у дворецкого был совсем перепуганный вид. Дебрэ предложил ему сесть. Дюка, Морранс и Стрелкина отошли к окну.
‑ Когда вы поступили в этот дом? ‑ задал вопрос Дебрэ.
‑ Пятнадцать лет назад. Тогда еще были живы старые господа, а месье Леон и месье Пьер учились.
‑ Кто такой месье Пьер?
‑ Брат.., покойного... месье Леона. ‑ Дворецкий взглянул на кровать и снова опустил глаза.
‑ Месье Пьер живет тут?
‑ Да.
‑ Кто еще живет в доме?
‑ Мадам. Жена... месье Леона.
‑ Кто еще?
‑ Камилла, горничная мадам Костаген.
‑ А остальная прислуга?
‑ Шофер, кухарка и еще одна горничная, но они приходящие.
‑ У кого из прислуги есть ключи от входных дверей?
‑ Только у меня и у Камиллы.
‑ Кто запирает двери на ночь?
‑ Я.
‑ Сколько дверей?
‑ Три.
‑ А дверь от угольного подвала?
‑ Она никогда не запиралась.
‑ Почему?
‑ Попасть из подвала в дом посторонний человек не может, пройти можно только через потайной ход.
‑ Это тот ход, который вы мне показывали, когда я искал бомбу?
‑ Тот самый.
‑ В котором часу месье Леон вчера вернулся домой?
‑ Он вчера вообще не выходил из дому.
‑ А месье Пьер?
‑ Тоже.
‑ Когда вы заперли двери?
‑ В десять часов.
‑ Мадам Костаген тоже была дома?
‑ Нет. Она вернулась около одиннадцати.
‑ Она сама открыла дверь?
‑ Ключ был вставлен изнутри, и она позвонила. Я ей открыл.
‑ Когда вы легли спать?
‑ Сразу после этого.
‑ Ночью вы ничего не слышали?
‑ Нет.
‑ Где расположена ваша комната?
‑ В первом этаже.
‑ А комната Камиллы?
‑ Рядом с моей.
‑ Во сколько вы сегодня встали?
‑ В восемь часов. В это время обычно приходит прислуга.
‑ Через какую дверь они входят?
‑ Ту, которая ведет со двора.
‑ Она была утром заперта?
‑ Да.
‑ А остальные двери?
‑ Тоже.
‑ Прислуге известно о существовании потайного хода из угольного подвала?
‑ Нет, неизвестно.
‑ Итак, вы впустили прислугу. Что вы делали дальше?
‑ Сварил месье Леону кофе.
‑ Почему не кухарка?
‑ Я всегда это делаю сам.
‑ Когда вы отнесли кофе наверх?
‑ В девять часов. В это время я обычно бужу месье Леона. Я постучал в дверь, он не ответил. Тогда я вошел и увидел...
Дворецкий вытащил из кармана платок и приложил к глазам.
Дебрэ подождал, пока он немного успокоится, и задал новый вопрос:
‑ Что вы сделали после того, как увидели труп?
‑ Побежал сообщить мадам Костаген.
‑ Где находится ее комната?
‑ Рядом.
‑ Эта дверь ведет к ней?
‑ Да.
‑ Значит, вы не побежали, а просто вошли через эту дверь?
‑ Нет, эта дверь всегда заперта.
‑ Вот как? И давно?
‑ Больше года.
‑ Как реагировала мадам Костаген на смерть мужа?
‑ Она... Мне не сразу удалось ее разбудить... Она часто принимает снотворное и... Я решил, что лучше сразу сообщу в полицию, а потом уже...
‑ Месье Леон всегда спал без пижамы?
‑ Да, с детства.
‑ Вам знакома эта вещь? ‑ Дебрэ указал на ледоруб.
‑ Да, это приз, который получил месье Леон.
‑ Где он обычно находился?
‑ Кто?
‑ Этот приз.
‑ Вон там, над каминной полкой.
Дебрэ подошел к камину, на котором красовалось несколько кубков.
Все они, как явствовало из выгравированных надписей, были получены Леоном Костагеном за различные спортивные достижения.
В это время в комнату вошел маленький толстый человек с чемоданчиком в руке:
‑ Комиссар Дебрэ? Доктор Жаневье. Дело в том, что меня просили заменить доктора Малинду.
‑ Пожалуйста, вот труп.
Доктор Жаневье занялся покойником.
‑ Вот что, мальчики, ‑ обратился Дебрэ к инспекторам, ‑ допросите приходящую прислугу. Остальными я займусь сам. А вы, Огюстен, свободны.
‑ Мне можно остаться с вами? ‑ спросила Стрелкина.
‑ Ну что ж, оставайтесь.
Тем временем врач закончил осмотр и вытер руки бумажной салфеткой, извлеченной из чемоданчика.
‑ Когда наступила смерть? ‑ спросил Дебрэ.
‑ Десять ‑ двенадцать часов назад. Точнее это можно будет сказать после вскрытия.
Дебрэ взглянул на часы. Было десять часов тридцать минут утра.
Итак, убийство произошло вчера вечером.
5. Луиза Костаген Дебрэ пришлось дважды постучать, прежде чем за дверью комнаты мадам Костаген раздался слабый голос, приглашавший войти.
Да, это была она, все в том же пеньюаре. Она полулежала в глубоком кресле.
‑ Комиссар Дебрэ, мадам. ‑ Он показал свой жетон. ‑ А это моя помощница, мадам: э‑э‑э: Зоя.
Стрелкина поклонилась.
Хозяйка поморщилась и небрежным жестом предложила им сесть.
‑ Я буду вынужден задать вам несколько вопросов.
Она даже не удостоила его ответом. Только пожала плечами.
‑ Мое присутствие не помешает? ‑ неожиданно раздался голос.
Дебрэ оглянулся и невольно вздрогнул. В старинном вольтеровском кресле у камина сидел убитый Леон Костаген. Ошибки быть не могло. Это было то же волевое лицо с чеканным профилем и густыми каштановыми волосами, спадавшими на лоб.
Двойник убитого с трудом поднялся, и тут Дебрэ увидел, что голова покоится на туловище горбатого карлика.
‑ Месье Пьер?
‑ Совершенно верно, комиссар. ‑ В его голосе звучала горькая насмешка. ‑ Пьер Костаген, брат Леона.
‑ Я бы предпочел поговорить с вами отдельно, ‑ сказал Дебрэ, ‑ а пока...
‑ Понимаю. Извините, Луиза, но мне придется на время вас покинуть...
Дебрэ вновь почудилась в его голосе насмешка. Он подождал, пока за Пьером закрылась дверь, и обратился к Луизе:
‑ Я понимаю, мадам, ваше горе, но в интересах следствия...
‑ Нельзя ли обойтись без вступления?
‑ Как вам будет угодно.
Дебрэ поглядел на туалетный столик, где среди многочисленных баночек и флаконов лежал медицинский шприц.
‑ Итак, первый вопрос: с какого времени вы прибегаете к наркотикам?
Луиза встала и убрала шприц в ящик.
‑ Это вас не касается, комиссар, и к следствию не имеет никакого отношения.
‑ Допустим, ‑ согласился Дебрэ. ‑ Сейчас я не буду настаивать на ответе.
Тогда другой вопрос: когда вы вчера вернулись домой?
Она снова пожала плечами.
‑ Точно не помню. Кажется, около десяти.
‑ Вы виделись с мужем вчера вечером?
‑ Нет.
‑ Прошли сразу к себе в комнату?
‑ Да.
‑ И легли спать?
‑ Да.
‑ Вы крепко спите?
‑ Да.
‑ Морфий?
‑ Снотворное.
Луиза, не вставая, взяла со столика коробку с люминалом и швырнула на колени Дебрэ.
‑ Значит, вы ночью ничего не слышали?
‑ Нет.
‑ Где вы провели вечер?
‑ Это вас не касается.
‑ И все же?..
‑ Ужинала в ресторане.
‑ С кем?
‑ Не имеет значения. Ну, хотя бы с любовником.
‑ На чем вы приехали домой?
‑ На такси.
‑ А почему вас не подвез на своем "понтиаке" Жан Пьебеф?
Луиза побледнела и закусила губу.
‑ Ах, вы и это знаете?! Что ж, ничего другого от полицейской ищейки ждать не приходится! Так вот, комиссар, больше ни на один ваш вопрос я отвечать не стану. Прошу оставить меня в покое.
‑ И все же я вынужден вам задать еще один вопрос: кто ведет денежные дела вашей семьи?
‑ Метр Севаль. Все?
‑ Пока все, мадам. ‑ Дебрэ встал, вежливо поклонился, пропустил вперед Стрелкину и осторожно прикрыл за собой дверь.
‑ Теперь вы приметесь за Пьера? ‑ спросила Стрелкина.
‑ Пожалуй, это преждевременно. Сейчас меня больше интересует Камилла, горничная мадам Костаген.
6. Снова красный "Понтиак"
Трудно было предположить, что такая женщина, как Луиза Костаген, выберет себе в горничные древнюю старуху, к тому же весьма неопрятного вида.
Маленькие злобные глаза Камиллы поочередно буравили Дебрэ и Стрелкину.
‑ Что вам от меня нужно?
‑ Каковы ваши обязанности в этом доме?
‑ Прибираю в комнате госпожи.
‑ И, надеюсь, пользуетесь ее полным доверием?
Старуха фыркнула.
‑ Доверием?! А как вы думаете, если я живу в этом доме уже тридцать пять лет? Нет уж, комиссар, спросите что‑нибудь поумнее.
‑ Итак, вы живете тут тридцать пять лет. Значит, вы поступили еще до рождения нынешних хозяев?
‑ Я была кормилицей Пьера и Леона.
‑ Они близнецы?
‑ Близнецы.
‑ А когда же Пьер получил увечье?
‑ Пяти месяцев от роду.
‑ При каких обстоятельствах?
Камилла извлекла из кармана передника клетчатый платок и громко высморкалась.
‑ Много знать хотите, комиссар.
‑ Вы обязаны отвечать на мои вопросы.
‑ Ишь какой! Молоды вы меня стращать!
Дебрэ усмехнулся. До чего же относительны наши понятия о возрасте.
Вот этой старухе он, шестидесятипятилетний полицейский, кажется юнцом.
Впрочем, обстоятельства увечья были ему ясны. Судя по всему, невольной виновницей была сама Камилла. Пятимесячному ребенку выскользнуть из рук кормилицы не так уж сложно. Естественно, что она не хочет об этом говорить. И так, видимо, постоянные укоры совести не дают ей покоя.
‑ Хорошо, ‑ примирительно сказал Дебрэ, ‑ не будем ворошить старое.
‑ Вот так‑то лучше.
‑ Какие были отношения между братьями? Они никогда не ссорились?
‑ Ссорились?! Вот уж дурацкий вопрос! Да они души не чаяли друг в друге, Пьер и Леон! Всю жизнь, с самого рождения.
‑ Так... ‑ Дебрэ машинально вынул из кармана трубку.
‑ А у нас тут не курят! ‑ раздраженно сказала Камилла. ‑ Если невтерпеж, выйдите во двор.
Дебрэ повертел трубку в руках и спрятал в карман.
‑ Вы не замечали, чтобы между мадам Костаген и мужем были какие‑нибудь ссоры?
‑ Я в чужие дела нос не сую.
‑ Принимала ли мадам Костаген здесь, в доме, своих знакомых?
‑ Нет.
‑ А сама часто уезжала?
‑ Когда надо, тогда и уезжала.
‑ Каждый день?
‑ Не знаю.
‑ Когда вы вчера легли спать?
‑ Вечером, а когда точно ‑ не помню.
‑ Вы крепко спите?
‑ Как когда.
‑ Сегодня ночью вы ничего не слышали?
‑ Слышала.
‑ Что именно?
‑ Как храпит Огюстен. Эта старая перечница...
‑ Ладно. ‑ Дебрэ встал. ‑ Я вижу, вы преданная горничная. Ну что ж, может, нам еще придется побеседовать.
‑ Из этой старухи много не вытянешь, ‑ сказала Стрелкина, когда они снова поднялись на второй этаж.
‑ Ошибаетесь, ‑ буркнул Дебрэ. ‑ Я считаю, что она нам сообщила очень важные подробности.
‑ Какие?
Дебрэ не ответил.
Труп уже увезли на вскрытие. В комнате убитого был один Морранс.
‑ Ну как? ‑ спросил Дебрэ.
‑ Вся приходящая прислуга допрошена. Видимо, у всех есть достаточно убедительное алиби. Сейчас Дюка все это проверяет.
‑ Отлично! Мы едем в полицию.
‑ Как?! Разве вы не будете допрашивать Пьера Костагена? ‑ удивилась Стрелкина.
‑ Вызвать такси? ‑ спросил Морранс.
Дебрэ поморщился. Он очень редко пользовался казенной машиной, только в исключительных случаях, когда за рулем сидел кто‑нибудь из инспекторов. Сам он так и не научился управлять автомобилем. Что же касается расходов на такси, то каждый из нас с приближением пенсионного возраста становится немного скуповатым, не правда ли? Поэтому привыкший к причудам шефа Морранс не удивился, когда комиссар раздраженно заявил, что поедут они в автобусе.
Однако сегодня судьба уготовила им другой вид транспорта. Они прошли под моросящим дождиком с полквартала, когда Дебрэ заметил на углу съежившуюся фигурку Пьера Костагена. Горбун кого‑то поджидал и явно нервничал. Он поминутно поглядывал на часы, раздраженно топая ногой.
Дебрэ молча увлек своих спутников в ближайший подъезд.
‑ Что‑нибудь случилось, комиссар? ‑ спросил Морранс.
‑ Нет, но, вероятно, сейчас случится.
Вскоре в конце улицы показался красный "понтиак", идущий на большой скорости. Он поравнялся с Пьером Костагеном и резко остановился.
Человек за рулем опустил стекло. Пьер бросился к машине.
‑ Пойдем! ‑ сказал Дебрэ.
Пьер был настолько поглощен разговором с человеком за рулем, что вздрогнул, когда Дебрэ сказал:
‑ Отвратительная погода для прогулок, мосье Костаген, не так ли?
Пьер состроил гримасу, многозначительно взглянул на водителя "понтиака"
и, не говоря ни слова, направился к дому.
Дебрэ открыл дверцу машины.
‑ Месье Жан Пьебеф, если не ошибаюсь?
‑ К вашим услугам.
‑ Садись‑ка за руль, ‑ обратился Дебрэ к Моррансу, ‑ а мы сядем сзади.
‑ Что это за шутки?! ‑ спросил огорошенный Пьебеф.
Дебрэ показал ему свой полицейский жетон.
‑ Вы арестованы!
‑ За что?!
‑ Вот об этом мы с вами поговорим в полиции.
7. Дебрэ отправляется завтракать ‑ Проведи его в арестантскую, малыш, и хорошенько обыщи машину, а я пока займусь другими делами.
Дебрэ поднялся в кабинет, повесил промокшее пальто на гвоздь и закурил.
Стрелкина уселась за свой столик. Она с каким‑то благоговейным трепетом уставилась на комиссара, окутанного клубами дыма. Наконец‑то начался настоящий детектив в духе Сименона. Прошло минут десять, прежде чем она решилась обратиться к комиссару:
‑ Вы подозреваете этого Пьебефа в убийстве?
Дебрэ поморщился. Он терпеть не мог, когда кто‑ нибудь прерывал ход его мыслей.
‑ Как вы сказали? ‑ переспросил он. ‑ Подозреваю в убийстве?
‑ Да.
‑ В убийстве Леона Костагена?
‑ Конечно, кого же еще?
‑ Вот уж чепуха! Никакого отношения к убийству Леона Костагена он не имеет. Это же абсолютно ясно!
‑ Но почему?
‑ Человек, проникший в чужой дом, чтобы совершить убийство, всегда приносит оружие с собой, а не пользуется для этой цели первым попавшимся предметом, взятым в комнате убитого.
‑ Зачем же вы тогда арестовали Пьебефа?
‑ Для получения дополнительных данных.
Дебрэ взял телефонный справочник и начал листать, показывая этим, что урок основ криминалистики на сегодня закончен.
В кабинет вошел Морранс. Дебрэ поднял голову.
‑ Ну что, малыш?
‑ Парень, видно, напуган, но держится вызывающе. Говорит, что будет жаловаться на незаконный арест. А вот что я нашел в машине под сиденьем. Морранс протянул комиссару футляр из крокодиловой кожи.
‑ Так... ‑ Дебрэ осмотрел содержимое футляра я спрятал его в стол.
‑ Еще какие новости?
‑ Лаборатория не нашла отпечатков пальцев на ледорубе. Очевидно, преступник действовал в перчатках.
‑ Разумеется. Что показало вскрытие?
‑ Убийство произошло между десятью и одиннадцатью часами вечера. В желудке убитого обнаружено большое количество коньяка.
‑ Вот как? ‑ Дебрэ задумался. ‑ Насколько я помню, в комнате не было ничего похожего на спиртное.
‑ Совершенно верно, комиссар.
‑ Где сейчас труп?
‑ Выдан родственникам для погребения.
‑ Ладно, можешь пока идти.
‑ Вы будете допрашивать Пьебефа?
‑ Потом. В свое время.
Несколько минут Дебрэ молча глядел на Стрелкину, что‑то обдумывая.
Потом придвинул к себе телефон внутренней связи.
‑ Доктора Малинду!
‑ Слушаю! ‑ раздался в трубке низкий баритон.
‑ Говорит Дебрэ. Зайдите ко мне, пожалуйста!
Доктору Малинде было сорок лет. Он обладал веселым характером, незаурядной внешностью и непререкаемо‑авторитетным тоном. Как известно, все это привлекает женщин. Недаром мадам Дебрэ считала его непогрешимым авторитетом в области медицины. Да и не только медицины. Все суждения молодого врача всегда отличались ясностью и оптимизмом. Он вошел в кабинет Дебрэ с несколько смущенной улыбкой.
‑ Добрый день, комиссар! Прошу извинить меня за эту глупейшую историю.
Вы же знаете лучше меня этих полицейских чиновников. Должен сознаться, что нам с женой пришлось провести ночь в не очень комфортабельных условиях. И все из‑за какого‑то помятого крыла полицейской машины. Вы знаете, я редко теряю самообладание, но этот идиот инспектор совершенно вывел меня из себя.
Впрочем, нет худа без добра. По правде сказать, я даже рад, что не принимал участия в вашем деле.
‑ Почему?
Малинда замялся.
‑ Длинная история. В общем, моя жена... ведь она дальняя родственница Костагенов. После замужества она с ними не встречалась, и, право, мое появление в их доме при подобной ситуации...
‑ Понимаю, ‑ сказал Дебрэ. ‑ Я вас хочу просить о другом. ‑ Он вынул из стола крокодиловый футляр. ‑ Не могли бы вы определить содержимое этих ампул?
‑ Попробую. ‑ Малинда внимательно осмотрел футляр снаружи и изнутри. Это тоже связано с убийством Леона?
‑ Полагаю, что связано. Видимо, эти ампулы должны были быть переданы кому‑то из Костагенов.
‑ Отлично! Я к вам зайду, как только что‑нибудь выяснится.
Дебрэ снова взял телефонный справочник. Нашел номер метра Севаля, попросил телефонистку соединить его с ним.
Долгое время на звонки никто не отвечал. Потом недовольный голос буркнул в трубку:
‑ Ну, что там такое?
‑ Говорит комиссар уголовной полиции Дебрэ.
‑ Кто вам нужен?
‑ Метр Севаль.
‑ Это я. Говорите, в чем дело.
‑ Вам известно об убийстве Леона Костагена?
‑ Об этом знает весь Париж. Во всяком случае, всякий, кто читает газеты.
‑ Покойный был вашим клиентом?
‑ Да.
‑ Вы могли бы сообщить мне размер его состояния?
‑ Нет.
‑ Почему?
‑ Подобные сведения даются только по решению судебных органов. Вам это должно быть известно, комиссар.
‑ Я не прошу называть мне точную сумму.
‑ Тогда что же?
‑ Скажите только, велико ли это состояние?
‑ В этом можете не сомневаться.
‑ Кто его наследует?
‑ По брачному договору ‑ жена.
‑ А брат?
‑ Вы имеете в виду месье Пьера?
‑ Да.
‑ Он не является наследником. Состояние родителей по завещанию было разделено между двумя братьями.
‑ А в случае смерти Луизы Костаген кто должен наследовать ее капитал?
‑ Не знаю. Такие вещи решаются судом.
‑ Если нет завещания?
‑ Совершенно верно.
‑ Благодарю вас, метр Севаль! ‑ Дебрэ положил трубку.
‑ Попросите, пожалуйста, Дюка зайти ко мне, ‑ обратился он к Стрелкиной.
Доклад Дюка не внес ничего нового. Вся приходящая прислуга имела тщательно проверенное алиби.
‑ Что вы думаете делать дальше, комиссар? ‑ спросила Стрелкина.
‑ Съесть пару сандвичей и выпить чашку кофе.
‑ Я с удовольствием составлю вам компанию.
Дебрэ про себя чертыхнулся и галантно подал ей пальто.
8. Жан Пьебеф Дебрэ уже давно достиг того возраста, когда после каждой еды клонит в сон. Инспекторы это хорошо знали и обычно давали комиссару подремать часок в кресле. Однако в присутствии практикантки ему приходилось хитрить. Вот и сейчас он, прикрыв глаза, изображал глубокое раздумье. Разбудил его доктор Малинда, похлопав по плечу.
У разбуженного человека всегда глуповатый вид, совсем не такой, какой пристал прославленному криминалисту, но и врач и практикантка проявили достаточно такта, прикинувшись, что ничего не замечают.
‑ Простите, что прервал ваши размышления, ‑ сказал Малинда. ‑ Анализ закончен. В ампулах морфий ‑ доза, которую обычно употребляют закоренелые наркоманы. Боюсь, комиссар, что этот футляр предназначался Луизе. Не знаю, известно ли вам, что она...
‑ Известно, ‑ прервал его Дебрэ. Он взял футляр и спрятал в стол.
Чувствовал он себя очень неловко. Было двадцать минут пятого, ‑ значит, проспал он не менее двух часов. ‑ Мне это известно, ‑ повторил Дебрэ, закуривая потухшую трубку. ‑ Поэтому я и попросил вас...
‑ Комиссар!! ‑ В голосе Малинды было столько укоризны, что Дебрэ вздрогнул. ‑ А наш уговор?! Поймите, что для вашей язвы табак ‑ сущий яд.
Нет, видно, мне все же придется прибегнуть к помощи мадам Дебрэ.
‑ Не надо. ‑ Комиссар спрятал трубку в стол. ‑ Не надо зря волновать мадам Дебрэ. Лучше уж давайте еще один сеанс внушения.
‑ Никакие сеансы не помогут, если вы сами не будете бороться с этой привычкой. Тем более что завтра утром я уезжаю в отпуск и присматривать за вами будет некому. Нет, нет, мой долг...
‑ Ну пожалуйста! ‑ Дебрэ умоляюще взглянул на врача. ‑ Я ведь обещаю...
‑ Что с вами поделаешь! ‑ вздохнул Малинда. ‑ Пойдемте!
Из кабинета Малинды Дебрэ вернулся совсем в скверном настроении.
Он втянул ноздрями воздух и демонстративно открыл форточку. Смущенная Стрелкина затушила сигарету.
‑ Приведи‑ка этого парня, Морранс! ‑ крикнул Дебрэ, приоткрыв дверь в комнату инспекторов.
У Жана Пьебефа вид был одновременно наглый и испуганный.
‑ Я жду объяснений, комиссар!
‑ Объяснений?! ‑ Дебрэ улыбнулся, что обычно не предвещало для арестованных ничего хорошего. ‑ Объяснений, говоришь?
‑ Да, ‑ уже менее уверенным тоном произнес Пьебеф.
‑ Ладно. Так вот, я расследую убийство мужа вашей любовницы.
‑ Которой? ‑ простодушно спросил Пьебеф.
Стрелкина рассмеялась.
‑ Луизы Костаген. ‑ Дебрэ неодобрительно взглянул на практикантку.
Леона Костагена, мужа Луизы. Вам что‑нибудь говорит это имя?
‑ Разве муж Луизы убит?
‑ Да, вчера вечером.
‑ Очень жаль, ‑ задумчиво произнес Пьебеф. ‑ Бедняжка, вероятно, очень расстроена? Мне кажется, что она любила своего мужа.
‑ Возможно. Но это не помещало ей стать вашей любовницей.
Пьебеф ухмыльнулся и достал портсигар.
‑ Разрешите?
‑ Не разрешаю. ‑ Дебрэ и впрямь теперь чувствовал отвращение к табачному дыму. ‑ Когда Луиза стала вашей любовницей?
‑ Да что вы, комиссар! Никогда она моей любовницей не была.
Сказать по правде, такая женщина вообще не в моем вкусе. Слишком тонка, на мой взгляд.
‑ Он поглядел на Стрелкину и подмигнул ей. ‑ Я люблю, чтобы были такие формы, как у мадам.
Дебрэ нахмурился.
‑ Послушайте, Пьебеф. Я вам уже сказал, что речь идет об убийстве.
Мне нужны честные показания, В этом случае я готов не обращать внимания на некоторые обстоятельства, которыми обычно полиция не пренебрегает. В частности, обещаю не спрашивать, откуда под сиденьем вашей машины появилась эта штука. ‑ Дебрэ извлек из стола крокодиловый футляр. ‑ Итак, выбирайте:
либо полная откровенность, либо адреса, где вы приобретаете наркотики.
Пьебеф побледнел. От его прежней самоуверенности не осталось и следа.
‑ Ну что ж, комиссар, давайте говорить откровенно.
‑ Сколько времени вы знакомы с Луизой Костаген?
‑ Два года.
‑ Она была вашей любовницей?
‑ Я же сказал, что не была, можете мне верить.
‑ Вы ее снабжали морфием?
‑ Как вам сказать?.. Ну, снабжал.
‑ Когда вы ее видели в последний раз?
‑ В субботу.
‑ Где?
‑ В кабачке "Голова вепря".
‑ Она вам назначила свидание?
‑ Да.
‑ Вы ей привезли морфий?
‑ Нет.
‑ Почему?
‑ У меня его не было. Не достал.
‑ Вы условились встретиться в другой раз?
‑ Нет, она сказала, что больше ей морфий не нужен.
‑ Она объяснила, почему не нужен?
‑ Решила бросить.
‑ Чем было вызвано это решение?
‑ Не знаю, она мне не сказала.
‑ Вы ее отвезли домой?
‑ Да.
‑ В воскресенье вы с ней виделись?
‑ Нет.
‑ Где вы были в воскресенье вечером?
‑ В котором часу?
‑ Между десятью и одиннадцатью.
‑ В радиостудии. Вел передачу, спортивный обзор за неделю.
‑ Когда началась передача?
‑ Ровно в десять.
‑ Когда окончилась?
‑ Около одиннадцати.
‑ Что вы делали потом?
‑ Ждал конца передач.
‑ Зачем?
‑ Ну: пока освободится моя подружка, дикторша.
‑ Как ее фамилия?
‑ Мишу. Эмма Мишу.
‑ Вы ночевали у нее?
‑ Да.
‑ В котором часу вернулись домой?
‑ Около девяти утра. Эмма в восемь ушла на работу.
‑ Когда вам позвонил Пьер Костаген?
‑ Вскоре.
‑ Что он вам сказал?
‑ Он сказал, что Луиза очень расстроена и что...
‑ Ей нужен морфий?
‑ Да.
‑ И назначил вам свидание на углу?
‑ Да.
‑ Вы с ним раньше встречались?
‑ Нет.
‑ Откуда он узнал ваш телефон и то, что вы снабжаете Луизу морфием?
‑ Не знаю. Может быть, ему сказала Луиза.
Дебрэ откинулся на спинку кресла.
‑ Вероятно, вы не врете, Пьебеф. Впрочем, все ваши показания мы проверим. Остается выяснить одно: в субботу вечером у вас не было морфия, а в понедельник утром оказался. Где вы его взяли?
‑Комиссар! ‑ Пьебеф развел руками. ‑ Вы же обещали! Вот и верь после этого...
‑ Хорошо. ‑ Дебрэ встал. ‑ Я всегда держу слово, но предупреждаю, если вы еще раз попадетесь...
‑ Я тоже держу слово. Верьте мне, что с этим покончено навсегда. Я ведь хотел только помочь этой даме.
Дебрэ усмехнулся.
‑ Будем надеяться, Пьебеф, что это так.
‑ Я могу быть свободным?
‑ Не раньше вечера. Нам еще нужно проверить ваше алиби в деле об убийстве.
‑ Мерзкий тип! ‑ воскликнула Стрелкина, когда Морранс увел арестованного.
‑ Еще не самый мерзкий во всей этой истории, ‑ задумчиво сказал Дебрэ.
Он надел пальто и сунул во внутренний карман пиджака футляр с морфием.
‑ Вы уезжаете? ‑ спросила Стрелкина.
‑ Да. Сейчас самое время допросить Пьера Костагена. Только я думаю, что мне это лучше сделать без вас. А вы пока попросите Морранса проверить на радио все, что касается алиби Пьебефа.
9. Повод для размышлений Дебрэ пришлось долго звонить, пока не приоткрылась окованная медью дубовая дверь и старческий голос спросил:
‑ Кто там?
‑ Полиция.
‑ Ах, это вы, комиссар! Сейчас, минутку, я сниму цепочку.
Дверь снова прикрылась. Раздался звук снимаемой цепи, а затем в проеме возникла сгорбленная фигура Огюстена.
‑ Извините, комиссар, но я теперь закрываю на все запоры, тем более что, кроме меня, в доме никого нет.
‑ Где же ваши хозяева?
‑ Уехали в Понтуаз, в свое поместье. Там ведь семейный склеп Костагенов.
Мадам пожелала, чтобы месье Леона перевезли туда.
‑ Когда будут похороны?
‑ Завтра.
‑ И мадам с месье Пьером вернутся в Париж?
‑ Да, завтра к вечеру.
Дебрэ задумался. Ему очень не хотелось откладывать допрос Пьера Костагена. Кто знает, что может произойти за сутки? Полицейский, ведущий расследование, всегда выбирает наиболее подходящий психологический момент для допроса. В этом главное его преимущество. Кроме того, Дебрэ интересовали кое‑какие подробности, от которых зависел весь дальнейший ход следствия.
Впрочем, это можно было выяснить и в отсутствие хозяев.
‑ Мне нужно еще раз осмотреть комнату убитого.
‑ Пожалуйста, комиссар. ‑ Дворецкий посторонился, давая Дебрэ пройти.
В спальне Леона Костагена все оставалось нетронутым. Даже подушка с засохшей кровью хранила след головы убитого.
‑ Ваш инспектор велел тут ничего не убирать, ‑ пояснил дворецкий.
"Молодчина Морранс! ‑ подумал Дебрэ. ‑ Из этого мальчика со временем выйдет толковый криминалист".
‑ Хорошо. ‑ Дебрэ сел в кресло у стола. ‑ Я произведу осмотр.
Когда вы понадобитесь, я вас вызову.
‑ Как вам угодно. Вот звонок.
Еще некоторое время после ухода дворецкого Дебрэ сидел в кресле, собираясь с мыслями. Итак, первая деталь: в желудке убитого обнаружен алкоголь. Судя по тому, что в крови его было совсем немного, Леон пил незадолго до смерти. Должны же быть где‑то бутылка и стакан. Ну хотя бы бутылка, если предположить, что он пил прямо из горлышка.
Дебрэ тщательно простучал стены в поисках замаскированного бара, но ничего не обнаружил. Исследование камина тоже не дало результатов.
Видимо, Леон пил не у себя в комнате. Но тогда спрашивается ‑ где?
Из дома в этот день он не выходил. Следовательно, есть три варианта: либо в столовой или библиотеке, либо у брата, либо у жены. Первый вариант легко поддается проверке, нужно только допросить Огюстена. Но странно было бы, если бы спортсмен, уделяющий столько внимания тренировкам, стал ни с того ни с сего глушить коньяк стаканами. Значит, к этому были какие‑то причины.
Может быть, сильное волнение, вызванное разговором с братом или женой.
Однако, если верить Луизе, она вечером не виделась с мужем. Гм... если верить.
Дебрэ подошел к запертой двери, ведущей в спальню мадам Костаген.
Человеку, проработавшему сорок лет в полиции, не так уж трудно открыть простой дверной замок.
Ничего спиртного в комнате Луизы не оказалось. Впрочем, бутылку могли уже убрать. Дебрэ открыл ящик туалетного столика, куда Луиза утром спрятала шприц. Он все еще находился там, а рядом ‑ точно такой же футляр из крокодиловой кожи, какой Пьебеф собирался передать Пьеру Костагену.
Дебрэ сличил содержимое обоих футляров. Сомнений быть не могло, ампулы того же размера, только в футляре Луизы оставалась всего одна, тогда как тот, что был изъят у Пьебефа, содержал двенадцать штук.
Дебрэ положил футляр Луизы на место, вернулся в комнату Леона и снова запер дверь.
"Ну что ж, ‑ подумал Дебрэ, ‑ приступим к проверке следующих вариантов".
‑ Вот что, Огюстен, ‑ сказал он, когда явился вызванный звонком дворецкий, ‑ где у вас в доме бар?
‑ Один в библиотеке, другой в столовой.
‑ Мне нужно их осмотреть.
‑ Пожалуйста, комиссар.
Содержимому обоих баров мог бы позавидовать самый тонкий ценитель спиртного, однако, к удивлению Дебрэ, ни одна бутылка не была откупорена.
‑ У вас что, никто не пьет?
Огюстен пожал плечами.
‑ Месье Леон не пил, мадам тоже, а гостей у нас не бывает.
‑ Вот как? Ну, а месье Пьер?
‑ У месье Пьера свой бар.
У Дебрэ непроизвольно напряглись все мышцы. Это с ним бывало всегда, когда наконец появлялся верный след.
‑ Проведите меня в комнату месье Пьера, ‑ сказал он тоном, не допускающим возражений.
Долгая практика научила Дебрэ с первого взгляда определять по виду комнаты характер ее владельца. Но тут он остановился в недоумении. Вся обстановка напоминала скорее будуар кокотки, чем жилище холостяка.
Старинная двуспальная кровать в глубоком алькове, освещаемом причудливым светильником, множество зеркал, туалетный столик, уставленный всевозможными косметическими принадлежностями, небрежно брошенный на спинку кресла японский халат, потолок, расписанный картинами фривольного содержания, ‑ все это совершенно не гармонировало с обликом жалкого горбуна, каким оставался Пьер в памяти комиссара.
‑ Вот бар, ‑ сказал Огюстен, ‑ только, мне кажется, он всегда заперт.
Дебрэ подошел к небольшому шкафу черного дерева, украшенному фигурками из слоновой кости. Он поколдовал над дверцей, и она распахнулась.
Среди множества початых бутылок там была опорожненная бутылка старого коньяка и два стакана, из которых, судя по всему, недавно пили.
Дебрэ хотел было уже захлопнуть дверцу, но его пальцы нащупали на ее внутренней стороне странный выступ. Он нажал на него пальцем.
Тонкая стенка опустилась вниз, открыв фотографию обнаженной Луизы Костаген.
10. Неожиданный поворот событий Человеку, расследующему преступление, часто приходится искать внутреннюю связь между фактами, казалось бы, внешне несопоставимыми. Дебрэ в таких случаях любил сгруппировать данные, в которых в первую очередь нужно было исключить противоречия. Вот и теперь, взяв лист бумаги, он нанес на него все, что подлежало анализу:
Криминалистические данные 1. Предупреждение по телефону о готовящемся покушении.
2. Убийца проникает через угольный подвал.
3.Убийце известен потайной ход.
4. Убийца пользуется ледорубом, взятым в комнате Леона, а не приносит с собой оружие.
5. Подтверждение алиби Пьебефа.
6. Подтверждение алиби приходящей прислуги.
7. Убийца не взял бумажник Леона.
8. Подтверждено лабораторией, что отпечатки пальцев на одном из стаканов в баре Пьера принадлежат Леону.
Данные о семье Костагенов 1. Запертая дверь между спальнями супругов (в течение года).
2. Пьебеф снабжает Луизу морфием.
3. Луиза принимает решение не пользоваться больше услугами Пьебефа.
4. Пьер заказывает Пьебефу морфий для Луизы.
5. Пьебеф считает, что Луиза любила мужа.
6. Фотография Луизы у Пьера.
7. Камилла утверждает, что братья были очень дружны.
8. Леон перед смертью пьет коньяк с Пьером.
9. Пьер не наследует состояние Леона.
10. Луиза берет себе в горничные Камиллу, виновницу увечья Пьера.
11. Пьер очень заботится о своей внешности (косметика).
Любой полицейский инспектор сосредоточил бы свое внимание на левой колонке, где содержалось все, что непосредственно относится к убийству.
Однако Дебрэ больше привлекала правая. Там были свои психологические противоречия, а комиссара в первую очередь интересовала загадочная жизнь обитателей старинного особняка. В их отношениях чувствовалась какая‑то скрытая трагедия, которая, быть может, и служила ключом к разгадке преступления.
Более двух часов под восхищенным взглядом Стрелкиной он изучал обе колонки. Затем сунул исписанный лист в карман и молча надел пальто.
‑ Вы уезжаете домой? ‑ спросила практикантка.
‑ Да, ‑ буркнул Дебрэ и направился к двери. На набережной он остановил проезжавшее такси. Забившись в угол машины, он попытался представить себе загадочные взаимоотношения этих трех людей. Красавец Леон, спортсмен и наверняка кумир многих женщин, наркоманка Луиза, жалкий калека Пьер.
Вот они собираются на обед в столовой, обставленной старинной дубовой мебелью.
О чем они разговаривают за обедом? И разговаривают ли вообще? Может быть, просто молча отбывают эту тягостную обязанность, пока им прислуживает Огюстен, такой же древний, как и весь особняк, а потом расходятся по своим комнатам?
Как проводят вечер? В доме нет ни радио, ни телевизора. У книг в библиотеке такой вид, будто ими давно никто не пользуется. Луиза часто уезжает к каким‑то знакомым, Леон ‑ в спортивный клуб. Остается один Пьер наедине со своим баром и потайным ящиком с фотографией нагой Луизы. Кстати, как она к нему попала? Подобные сувениры дарят только любовнику, но невозможно предположить, чтобы такая женщина...
‑ Приехали, комиссар!
Дебрэ поморщился. Очень трудно работать, когда каждый таксист знает тебя в лицо.
В девять часов вечера Дебрэ занял наблюдательный пункт в сквере напротив особняка Костагенов.
Ждать ему пришлось недолго. Вскоре к дому подъехал черный "панхард", из которого вышли Пьер и Луиза в сопровождении Камиллы. Они вошли в дом, а шофер отвел машину в гараж.
В особняке осветилось несколько окон, но тут же плотные шторы скрыли от Дебрэ все, что за ними происходит.
Моросил дождь, но Дебрэ не покидал поста, пытаясь разгадать, что творится сейчас в доме. Подсознательно он чувствовал тревогу. Ему казалось, что смерть еще не собрала там всей жатвы...
Вернулся домой он мокрый и продрогший.
Мадам Дебрэ уже спала.
Дебрэ скинул с себя промокшую одежду, налил ванну и с наслаждением погрузился в горячую воду.
Перед тем как лечь в постель, комиссар долго разглядывал лист с данными следствия. Последняя запись, которую он там сделал, прежде чем потушить свет, гласила:
Оформить ордер на арест Пьера Костагена!
...Мадам Дебрэ недаром была женой комиссара уголовной полиции.
Встав утром, чтобы приготовить диетический завтрак мужу, она быстро оценила ситуацию вчерашнего вечера. Грязное белье на полу в ванной и нетронутый ужин свидетельствовали о тяжелом дне, который выпал на долю комиссара.
Поэтому она решила дать ему выспаться и выключила звонок будильника.
Все же выспаться Дебрэ не удалось. В начале девятого у него над ухом зазвонил телефон. Взволнованный голос Морранса сообщил, что убит Пьер Костаген. Машина с Дюка вышла за комиссаром. Все остальные уже на месте преступления.
Дебрэ выругался и начал торопливо одеваться. Спустя несколько минут он надевал в передней еще не просохшее за ночь пальто и шляпу.
Дюка в машине уже ожидал у подъезда. Дебрэ плюхнулся рядом с ним на сиденье.
‑ А ну, малыш, гони вовсю!
В комнате убитого было много народа. Пьер Костаген сидел в кресле, уставившись остекленевшими глазами на фотографию Луизы. Распухший язык вывалился изо рта, отчего казалось, что покойник дразнит свою прелестную невестку. Шея его была обмотана шелковым шарфом, скрученным наподобие веревки. У ног убитого рыдала Камилла. Фотограф устанавливал треногу аппарата, выбирая наиболее выгодный ракурс. В углу на стуле сидел обезумевший от горя Огюстен.
Морранс прервал разговор с молодым человеком в элегантном сером костюме и подошел к Дебрэ.
‑ Мы ничего не трогали до вашего приезда.
‑ А это кто?
‑ Доктор Гойяр. Он со вчерашнего дня заменяет Малинду.
Молодой человек в сером почтительно поклонился. В это время кто‑то сзади тронул Дебрэ за локоть.
‑ Какой ужас, комиссар! ‑ По щекам Стрелкиной катились слезы. ‑ Не пощадили даже калеку!
‑ А, и вы здесь, ‑ сказал Дебрэ без особого энтузиазма.
‑ А как же? ‑ Стрелкина обиженно поджала губы. ‑ Ведь у нас была договоренность...
‑ Ладно! ‑ Дебрэ терпеть не мог женских обид и слез. ‑ Оставайтесь, если вам нравится. Прошу вас, доктор, начинайте.
Врач снял с шеи убитого шелковый жгут и внимательно осмотрел кровоподтеки, затем через лупу исследовал глаза и обратился к Дебрэ:
‑ Задушен вчера вечером.
Дебрэ взял в руки шарф, от которого исходил слабый запах духов.
‑ Кому принадлежит эта вещь, Камилла?
‑ Кому? ‑ Старуха подняла на Дебрэ полный ненависти взгляд. ‑ Кому же он может принадлежать, как не этой змее, ‑ она ткнула корявым пальцем в фотографию Луизы, ‑ этой волчице, этой... ‑ Громкие рыдания прервали ее тираду.
‑ Где сейчас мадам Костаген?
‑ У себя в спальне, ‑ ответил дворецкий. ‑ Я ей сообщил обо всем, но мадам отказалась выйти из комнаты, она сказала... ‑ Огюстен поднес платок к глазам. ‑ Только подумать, что теперь с нами будет!
‑ Что она сказала, Огюстен?
‑ Она сказала, что... что в этом доме слишком много покойников...
что сейчас она соберет вещи и уедет туда, где никогда больше не услышит проклятую фамилию Костагенов.
‑ Она не сказала, куда собирается уехать?
‑ Нет.
‑ Хорошо! Пойдем, Морранс. ‑ Дебрэ направился к двери.
Стрелкина последовала за ними. Дебрэ пришлось дважды постучать в дверь, прежде чем за ней прозвучал томный голос Луизы:
‑ Кто там?
‑ Комиссар Дебрэ.
‑ О господи! Оставят меня когда‑нибудь в покое?! Подождите, комиссар, я не одета.
Дебрэ выждал несколько минут и постучал снова.
Ответа не было. Тогда он открыл дверь.
Луиза лежала в кровати. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что здесь произошло.
‑ Доктора! ‑ рявкнул Дебрэ. Стрелкина кинулась выполнять это приказание.
Доктор Гойяр вытащил шприц из руки Луизы, поглядел ей в зрачки и понюхал ампулу, которую она все еще сжимала левой рукой.
‑ Цианистый калий. Предпринимать что‑нибудь уже поздно.
Дебрэ взял со стола крокодиловый футляр. Он был пуст.
Комиссар снял шляпу.
‑ Пойдем, Морранс. Полиции тут делать больше нечего. Правосудие свершилось!
‑ Какое правосудие? ‑ спросила Стрелкина.
‑ Есть Высший Судья. Он ведет счет нашим поступкам и карает без жалости.
‑ Вера в бога свидетельствует о примитивности мышления, ‑ сказала Стрелкина, строго взглянув из‑за толстых окуляров. ‑ Никогда еще никому не удавалось исходя из идеалистических концепций...
Дебрэ не дослушал ее. Он кивнул врачу и направился к двери.
11. Разные системы, разные точки зрения На следующее утро Дебрэ был настолько погружен в свои мысли, что даже не заметил отсутствия Стрелкиной. Он испытывал счастливое чувство, какое, вероятно, знакомо только музыканту‑виртуозу после удачно прошедшего концерта. Да... там, где требовался тщательный анализ человеческих страстей, комиссар Дебрэ не знал себе равных. Огорчало его только то, что в сухом донесении о раскрытии дела Костагенов придется отказаться от красочного узора, вытканного на психологической канве. Начальство таких вещей не одобряет, а жаль... Сейчас Дебрэ очень хотелось поделиться с кем‑нибудь результатами напряженной работы мысли, приведшей его к успеху. Он достал из ящика стола трубку и доверху набил ее своим любимым табаком "Черри бленд". К черту все советы врачей! Доктор Малинда охотится на антилоп где‑то в Африке, а инспекторы ‑ надежные ребята, они наверняка не будут доносить на него жене.
‑ Добрый день, комиссар!
Дебрэ поднял голову. В дверях стояла раскрасневшаяся от быстрой ходьбы Стрелкина.
‑ Добрый день.
‑ Вы знаете, какая неприятность?! ‑ Стрелкина сняла пальто и уселась за свой столик. ‑ Я получила телеграмму. Заболел отец, и мне придется уехать домой. Через три часа самолет. Я уже купила билет.
‑ Крайне сожалею! ‑ вежливо ответил Дебрэ. ‑ Надеюсь, болезнь вашего отца не очень серьезна?
‑ Трудно сказать, у него больное сердце.
Дебрэ снова набил грубку.
‑ О, вы опять курите?! ‑ улыбнулась Стрелкина. ‑ Меня это очень радует.
‑ Вот как? Почему же именно это вас радует?
‑ Во‑первых, это означает, что вас больше не мучат боли в желудке, а во‑вторых.. ‑ Стрелкина замялась, ‑ а во‑вторых, я хотела оставить вам сувенир. Память о совместной работе. А если бы запрет доктора Малинды действовал по‑прежнему, такой подарок был бы, по меньшей мере, бестактностью. А сейчас... ‑ Она вынула из сумочки трубку. ‑ А сейчас как раз кстати.
‑ Очень тронут вашим вниманием. ‑ Дебрэ взял трубку. ‑ Мне незнакома эта фирма. Что означают три буквы F?
‑ Это работа Федорова, знаменитого ленинградского мастера. Даже Сименон курит его трубки.
‑ Еще раз благодарю вас. ‑ Дебрэ знал толк в трубках. С первой же затяжки он почувствовал, что эта ‑ для самого взыскательного курильщика. Великолепный вкус!
‑ Рада, что она вам понравилась. Как жаль, что все так неудачно складывается и я вынуждена уехать до того, как эти кошмарные преступления будут раскрыты.
‑ Вы ошибаетесь, ‑ добродушно усмехнулся Деэрэ. ‑ Они уже раскрыты.
‑ Неужели?! ‑ Стрелкина даже привстала от волнения ‑ Умоляю, комиссар, расскажите мне обо всем подробно, это имеет огромное значение для моей диссертации!
‑ Ну что ж, ‑ Дебрэ откинулся на спинку кресла, стараясь полностью восстановить весь ход рассуждений. ‑ Итак, нам придется начать издалека, когда в семье Костагенов появились на свет два очаровательных близнеца, Пьер и Леон. Казалось, судьба сделала все, чтобы они были счастливы. Но вот в дом вкрадывается первая беда. В пятимесячном возрасте Пьер выскальзывает из рук кормилицы и навсегда остается калекой. Пьер и Леон неразлучны, они вместе играют, учатся, достигают поры возмужания. И все это время перед глазами Пьера ‑ его брат, красивый, удачливый во всем, любимый девушками.
Ежечасно Пьер сравниваег себя с Леоном. Что представляет собой он, жалкий, горбатый карлик, рядом с покорителем сердец, спортсменом, молодым светским львом?
Немудрено, что душа его озлобляется, и эта злоба переносится на брата.
Он никому не выдает своих чувств. Наоборот, пытается создать видимость у всех окружающих, что души не чает в Леоне. И вот Леон женится на Луизе, красивой, очаровательной, но очень легкомысленной девушке. Все трое живут под одной крышей, и у Пьера просыпается страсть к жене своего брата. Тем временем между супругами происходит размолвка. Луиза пристрастилась к наркотикам.
Леон, человек спартанских правил, не пьющий даже вина, не может мириться с пороком жены. Она же не в силах отстать от пагубной привычки. Дело фактически доходит до разрыва. Дверь между спальнями супругов заперта, и каждый из них живет своей жизнью. Сходящий с ума от страсти Пьер решает воспользоваться этой ситуацией. Единственный человек, который знает о его чувстве, ‑ Камилла. Ему удается устроить ее горничной к Луизе. Она же похищает для него интимную фотографию своей госпожи. Вы улавливаете основу конфликта?
‑ О, еще бы! Продолжайте, прошу вас! ‑ Стрелкина молитвенно сложила руки. ‑ Ведь это так интересно!
‑ Хорошо. ‑ Дебрэ еще раз набил новую трубку н закурил. ‑ Примерно в это время у Пьера складывается замысел убить брата. Он дьявольски тонко все подготавливает. Сначала звонит в полицию и сообщает о том, что в особняк собираются подложить бомбу.
‑ Это зачем же? ‑ удивилась Стрелкина.
‑ По чисто психологическим мотивам. Этим он создает некую видимость угрозы, нависшей над домом извне. Естественно, что после убийства Леона полиция как‑то свяжет его с несостоявшимся взрывом и не будет искать убийцу среди обитателей дома, которые сами случайно избежали опасности. Никто ведь не станет сам себе подкладывать бомбу, не правда ли?
‑ Конечно! ‑ убежденно сказалаСтрелкина. ‑ Ведь если бомба была бы в самом деле подложена...
‑ В том‑то и дело. Дальше он зазывает Леона к себе в комнату и сообщает ему, что у Луизы есть любовник, торговец наркотиками Жан Пьебеф. Это известие ошеломляюще действует на Леона. Он испытывает сложные чувства. Тут и старая любовь к жене, и rope по поводу ее наркомании, и презрение к сопернику. Пьер отлично учитывает его душевное состояние и предлагает выпить. Леон не привык к алкоголю, он быстро пьянеет. Пьер отводит Леона в его комнату, помогает лечь в постель, выжидает, пока он заснет, и ударом ледоруба раскалывает брату череп. Здесь тоже все предусмотрено, вплоть до перчаток, чтобы не оставить отпечатков пальцев. После этого он снимает ботинки, проходит в одних носках в угольный подвал, возвращается назад, оставляя заметные следы на полу, надевает ботинки и отправляется к себе.
‑ Ну и гадина! ‑ воскликнула Стрелкина.
‑ Мало сказать ‑ гадина, это самый хладнокровный и жестокий из всех преступников, с которыми мне приходилось иметь дело. Когда убийство обнаружено, он продолжает плести интригу. Ошеломленная смертью мужа Луиза в порыве откровенности рассказывает ему, что накануне приняла решение не прибегать больше к морфию, чтобы вновь завоевать любовь мужа. Пьебеф сказал правду: она действительно отказалась от его услуг. Пьер понимает, что потрясение, которое перенесла Луиза, вновь толкнет ее к морфию. Пока мы допрашивали мадам Костаген, он позвонил Пьебефу и заказал ему ампулы.
С их помощью он надеялся поработить волю несчастной женщины. Вечером они отправляются в Понтуаз на похороны Леона. Еще не засыпана могила брата, а Пьер уже признается Луизе в своей страсти. Ей это кажется кощунством.
С  негодованием молодая вдова отвергает гнусные притязания горбатого сластолюбца. Тогда у Пьера появляется новый дьявольский план. Если Луиза не может принадлежать ему, она должна умереть. Вернувшись в Париж, он подменяет единственную ампулу в футляре из крокодиловой кожи ампулой с цианистым калием. Расчет очень тонок. Вечером он сообщает ей, что убил Леона, предполагая, что, потрясенная этим известием, она немедленно захочет прибегнуть к морфию и впрыснет себе смертельную дозу яда. Тут уж факт самоубийства не вызовет сомнения даже у самого опытного следователя.
Однако он просчитался. Разъяренная Луиза сначала задушила собственным шарфом убийцу мужа и только потом взялась за шприц, желая подбодрить себя перед допросом, на котором, не будь этой злополучной ампулы, она бы, вероятно, чистосердечно обо всем рассказала. Вот и все! Как видите, психологический метод раскрытия преступлений еще раз себя оправдал.
Стрелкина всплеснула руками.
‑ Изумительно! Какой тонкий психологический рисунок! Ведь это готовый детективный роман, написанный в лучших традициях жанра!
‑ Еще бы! ‑ самодовольно усмехнулся Дебрэ. Он уже начал проникаться симпатией к этой практикантке, такой скромной и в то же время восторженной.
‑ Думаю, что, когда данные следствия будут обнародованы, многие из писателей возьмутся за эту тему. А вы говорите ‑ фантастика! Ну что бы в этом деле мог добавигь фантаст?
‑ Очень многое, ‑ улыбнулась Стрелкина. ‑ Прежде всего иное решение сюжета. Я уже говорила вам, что фантастике свойственно парадоксальное мышление.
‑ Какой же тут может быть парадокс?
‑ Сейчас объясню. ‑ Она вынула из сумочки несколько фототелеграмм, исписанных убористым почерком. ‑ Вот здесь ‑ уже готовый сюжет. Я его сегодня получила из Ленинграда.
‑ Вот как?! ‑ Дебрэ расхохотался. ‑ Быстро же в наши дни работают писатели! Боитесь, как бы не перехватили тему? Может быть, уже запродали новый роман какому‑нибудь издательству? Кто же ваш соавтор?
‑ Нет, комиссар. Я не собираюсь писать роман. Просто материал для диссертации. Что же касается соавтора, то это... электронная машина.
‑ Так... ‑ Дебрэ испытующе поглядел на Стрелкину. ‑ Значит, вы меня ввели в заблуждение, когда сказали, что не имеете никакого отношения к криминалистике. Я вам поверил, а вы тем временем...
‑ О нет! Клянусь вам, что все ‑ чистая правда. Машина провела не криминалистический, а литературный анализ на стыке фантастики и детектива.
Вот видите, тут написано: "Решение по обобщенному алгоритму".
‑ Не понимаю.
‑ Все очень просто. Каждый писатель имеет свой творческий метод.
Именно благодаря ему вы никогда не спутаете, скажем, произведения Сименона и Агаты Кристи. Не правда ли?
‑ Допустим. Ну и что?
‑ Однако наряду с этими различиями существуют и некоторые сходные приемы, характерные для всего этого вида литературы в целом. Мне удалось выделить основные методы решения сюжетных задач в детективе. То же самое я проделала и для фантастических произведений. Эти методы, называемые алгоритмами, ввели в оперативную память электронно‑вычислительной машины, и теперь она может превращать любые исходные ситуации либо в детективный, либо в фантастический сюжет. Что же касается дела Костагенов, то сюжетное решение было найдено по этим двум алгоритмам сразу. Тройное убийство положено в основу детектива, а разгадка построена на парадоксе ‑ обычный прием в фантастике. Вчера я сообщила по телефону в вычислительный центр университета фактические данные, а сегодня получила готовый сюжет. Повторяю, это не криминалистическое исследование, поэтому пусть вас не удивляет, что разгадка, предложенная машиной, несколько отличается от блестяще проведенного вами расследования. Как‑никак ваш метод ‑ это чистый Сименон, а тут ‑ какой‑то гибрид.
Дебрэ плохо понял эту литературоведческую лекцию, однако утверждение Стрелкиной, что никто не покушался провести криминалистический анализ на электронной машине и тем самым поставить под сомнение психологический метод, успокоило его.
‑ Какая же развязка в вашем сюжете? ‑ спросил он скорее из вежливости, чем из любопытства. Стрелкина смутилась.
‑ О развязке говорить вряд ли приходится, так как машина дала лишь примитивную сюжетную схему. Дело в том, что она... словом, предложен такой вариант, в котором комиссар расследует три убийства, которые он совершил сам.
‑ Что?! ‑ Шея Дебрэ приобрела пунцовый оттенок, глаза, казалось, готовы были выскочить из глазниц. ‑ Что вы сказали?! Да как вы могли позволить себе?!
‑ Успокойтесь, комиссар! ‑ Стрелкина слегка коснулась пальцами его рукава. ‑ Мы ведь с вами говорим о чисто литературных вариантах темы, которые никак не могут бросить тень на вашу безупречную репутацию.
Давайте, если вам угодно, поставим на ваше место литературного героя, хотя бы...
комиссара Мегрэ.
‑ Ну, это другое дело, ‑ облегченно вздохнул Дебрэ, ‑ а то я уж, по правде сказать, думал, что вы...
‑ Ни в коем случае я бы не посмела ставить под сомнение результаты следствия, ‑ перебила Стрелкина. ‑ Ведь речь идет о том, что можно сделать из этого сюжета.
‑ Рассказывайте. ‑ Дебрэ откинулся на спинку кресла и набил трубку. Интересно, что там еще можно выдумать.
‑ Отлично! Итак, будем прежде всего исходить из психологических портретов, так мастерски нарисованных вами. Они отлично отражают моральный распад паразитической верхушки буржуазного общества.
Дебрэ пытался что‑то возразить, но Стрелкина остановила его жестом.
‑ О, я понимаю, что служба в полиции вас обязывает... Впрочем, речь не об этом. Мне кажется, что в анализе поступков Пьера чувствуется чрезмерное увлечение фрейдизмом. Комплекс неполноценности, либидо и все такое. Не обязательно это должно служить мотивом преступления.
‑ Тогда что же?
‑ Хищнические стимулы, свойственные капиталистическому миру.
‑ Чепуха! ‑ убежденно сказал Дебрэ. ‑ Пьер не мог наследовать капитал Леона.
‑ Да, но его могла наследовать жена доктора Малинды, видимо единственная родственница Костагенов.
‑ Ну и что из этого?
‑ Из этого вытекает новое сюжетное решение, и выглядит оно так.
Однажды доктор... будем называть его Лолиндой, встретившись в буфете с комиссаром... Мегрэ, незаметно подсыпает ему в кофе слабую дозу яда, достаточную только для того, чтобы вызвать через несколько часов боль в желудке. Комиссар возвращается к себе в кабинет, а... Лолинда отправляется на Монмартр и под видом неизвестного сообщает о готовящемся покушении в оссбняке Костагенов. Ему нужно, чтобы комиссар тщательнейшим образом изучил все закоулки этого особняка. Естественно, что Мегрэ там ничего не находит, потому что никакой бомбы нет. Ночью яд начинает действовать, и встревоженная жена комиссара вызывает к нему доктора Лолинду ‑ семейного врача Мегрэ.
Лолинда знает, что комиссар страстный курильщик. Он ему запрещает курить, в полной уверенности, что комиссар бросить эту привычку не сможет. На следующий день он застает комиссара с трубкой в зубах и уговаривает подвергнуться гипнозу. Во время гипнотического сеанса он внушает Мегрэ план убийства Леона. Леон ‑ лишь первая жертва в той цепи преступлений, которую задумал Лолинда. Поэтому нужно отвести всякие подозрения от обитателей особняка. Ведь если их арестуют, выполнить весь план будет труднее. В соответствии с этим комиссару внушается необходимость пробраться через угольный подвал в одних носках и оставить следы, свидетельствующие, что преступник проник со двора. Преступление совершено точно по плану Лолинды, но комиссар ничего не помнит, так как действовал в состоянии гипнотического транса. Лолинда же в эту ночь обеспечивает себе алиби, смяв крыло полицейской машины. Он с женой во время убийства находится в полицейском участке. Нужно сказать, что Лолинде везет. Он еще не продумал окончательного плана убийства Пьера и Луизы, но удача сама приходит к нему в руки.
Мегрэ передает ему на анализ футляр с ампулами, которые Пьер заказал Пьебефу для Луизы. Врач‑преступник подменяет одну ампулу ампулой с цианистым калием. В этот день Мегрэ подвергается новому гипнотическому сеансу. Ему внушают, чтобы он проник в комнату Луизы и подменил ампулу, а заодно прихватил там шарф Луизы. Этим шарфом ему предстоит задушить Пьера. Мегрэ послушно отправляется в особняк Костагенов, когда там никого нет, кроме Огюстена...
‑ Откуда вы знаете?.. Гм... Почему ваша машина предполагает, что Мегрэ поступил именно так? ‑ спросил Дебрэ хриплым голосом.
‑ Об этом можно догадаться хотя бы потому, что, уходя из кабинета, он взял с собой футляр с ампулами, побывавшими в руках Лолинды. Итак, ампула подменена и шарф похищен. Поздно вечером, следуя внушению Лолинды, Мегрэ снова проникает в особняк через угольный подвал. На этот раз важно не оставить никаких следов. Поэтому он снова проходит подвал в носках, но надевает ботинки в тамбуре потайной двери. Впрочем, теперь полиция и не будет искать следы, так как улики против Луизы налицо, это ее шарф.
Пьер задушен. Мегрэ снова снимает ботинки перед входом в подвал и надевает их, выйдя на улицу. Вот и все. Комиссар ничего не знает и не помнит, ему просто приказано все забыть, поэтому со свойственным ему блеском он строит совершенно ложную, но вполне правдоподобную гипотезу. Между тем у Лолинды снова неопровержимое алиби. Он с женой уже два дня как в Африке. Вам нравится такой вариант?
‑ Ерунда! ‑ сказал Дебрэ. ‑ Ваш вариант противоречит основам криминалистики. Никогда в состояние гипноза человек не может совершить преступление, если это противоречит его моральным устоям. Об этом написано множество статей.
‑ Верно! ‑ подтвердила Стрелкина. ‑ Однако есть одно исключение.
‑ Какое?
‑ Когда этот человек ‑ полицейский комиссар, приверженец психологического метода раскрытия преступления. Ведь ему так часто приходится мысленно ставить себя на место преступника. Ox! ‑ Она взглянула на часы. ‑ Кажется, я опаздываю на самолет! Всего хорошего, комиссар, большое спасибо за все!
‑ Не за что, ‑ ответил Дебрэ. Он подождал, пока за ней закроется дверь, пододвинул к себе телефон и набрал номер.
‑ Алло!
‑ Метр Севаль?
‑ Да, это я.
‑ Говорит комиссар Дебрэ. Не можете ли вы мне сказать, кто теперь возможный наследник состояния Костагенов?
‑ Думаю, что могу. Видимо, одна из дальних родственниц, мадам Малинда.
Других наследников как будто нет.
Дебрэ положил трубку и задумался.
Эпилог Спустя две недели мадам Дебрэ жаловалась соседке:
‑ Никак не пойму, что творится с мужем. С тех пор как он вышел на пенсию, слова от него не добьешься. Сидит целый день и о чем‑то думает, курит одну трубку за другой, стал говорить во сне. Сегодня под утро как закричит: "Так какого черта он пил с Пьером?!" Я разбудила, спрашиваю, что ему снилось, не отвечает, Хорошо хоть, что живот теперь не болит.
Соседка сочувственно кивнула.
‑ Это с ними бывает. Мой тоже, когда ушел на пенсию, места себе не находил, а теперь ничего, привык.
‑ Может, и привыкнет, ‑ сокрушенно сказала мадам Дебрэ. ‑ Мы ведь хотели купить домик на берегу Луары. Я сейчас и заикаться об этом боюсь.
Переутомился он там у себя в полиции, ведь служба не из легких. Вы не поверите, недавно два раза возвращался с работы в таком виде, что даже носки перепачканы углем, хуже трубочиста, честное слово!
НОВОЕ О ШЕРЛОКЕ ХОЛМСЕ  Лондонское воскресенье всегда полно скуки, но если к этому добавляется дождь, то оно становится невыносимым.
Мы с Холмсом коротали воскресный день в нашей квартире на Беккер‑стрит.
Великий сыщик смотрел в окно, барабаня своими тонкими длинными пальцами по стеклу.
Наконец он прервал затянувшееся молчание:
‑ Не раздумывали ли вы, Ватсон, насчет неравноценности человеческих потерь?
‑ Я не вполне вас понимаю, Холмс.
‑ Сейчас я это поясню: когда человек теряет волосы, то он их просто теряет. Когда человек теряет шляпу, то он теряет две шляпы, так как одну он потерял, а другую должен купить. Когда человек теряет глаз, то неизвестно, потерял ли он что‑нибудь, ведь одним глазом он видит у всех людей два глаза, а они, имея два глаза, видят у него только один. Когда человек теряет разум, то чаще всего он потерял то, чего не имел. Когда человек теряет уверенность в себе, то... впрочем, сейчас мы, кажется, увидим человека, потерявшего все, что я перечислил. Вот он звонит в нашу дверь!
Через минуту в комнату вошел тучный, лысый человек без шляпы, вытирая носовым платком капли дождя с круглой головы. Левый глаз у него был скрыт черной повязкой. Весь его вид выражал полную растерянность.
Холмс церемонно поклонился.
‑ Если я не ошибаюсь, то имею честь видеть у себя герцога Монморанси? спросил он с очаровательной изысканностью.
‑ Разве вы меня знаете, мистер Холмс? ‑ спросил изумленный толстяк.
Холмс протянул руку и достал с полки книгу в черном коленкоровом переплете.
‑ Вот здесь, ваша светлость, моя скромная работа по переписи всех родовых перстней. Я не был бы сыщиком, если бы с первого взгляда не узнал знаменитый перстень Монморанси. Итак, чем я могу быть вам полезен?
Можете не стесняться моего друга и говорить обо всем вполне откровенно.
Некоторое время герцог колебался, по‑видимому не зная, с чего начать.
‑ Речь идет о моей чести, мистер Холмс, ‑ сказал он, с трудом подбирая слова, ‑ дело очень деликатное. У меня сбежала жена. По некоторым соображениям я не могу обратиться в полицию. Умоляю вас помочь мне!
Верьте, что мною руководит нечто большее, чем ревность или ущемленное самолюбие.
Дело может принять очень неприятный оборот с политической точки зрения.
По блеску полузакрытых глаз Холмса я понял, что все это его очень интересует.
‑ Не соблаговолите ли вы изложить обстоятельства, при которых произошло бегство? ‑ спросил он.
‑ Это случилось вчера. Мы находились в каюте "Мавритании", готовящейся к отплытию во Францию. Я вышел на минуту в бар, а жена оставалась в каюте.
Выпив стаканчик виски, я вернулся, но дверь оказалась запертой. Открыв ее своим ключом, я обнаружил, что жена и все принадлежащие ей вещи исчезли. Я обратился к капитану, весь пароход был обыскан от клотика до киля, к сожалению, безрезультатно.
‑ Была ли у миледи горничная?
Наш гость замялся:
‑ Видите ли, мистер Холмс, мы совершали свадебное путешествие, и вряд ли посторонние могли способствовать...
Я хорошо знал деликатность моего друга в таких делах и не удивился тому, что он жестом попросил герцога не продолжать рассказ.
‑ Надеюсь, что мне удастся помочь вам, ваша светлость, ‑ сказал Холмс, вставая, чтобы подать гостю его пальто. ‑ Жду вас завтра в десять часов утра.
Холмс учтиво снял пушинку с воротника герцога и проводил его до двери.
Несколько минут мы провели в молчании. Холмс, сидя за столом, что‑то внимательно рассматривал в лупу.
Наконец я не выдержал:
‑ Интересно, Холмс, что вы думаете об этой истории?
‑ Я думаю, что герцогиня Монморанси грязное животное! ‑ ответил он с необычной для него резкостью. Впрочем, Холмс всегда был очень строг в вопросах морали.
‑ А теперь, Ватсон, спать! Завтра нам предстоит тяжелый день.
Кстати: я надеюсь, что ваш армейский пистолет с вами? Он может нам понадобиться.
Я понял, что из Холмса больше ничего не вытянешь, и пожелал ему спокойной ночи.
На следующее утро герцог не заставил себя ждать. Ровно в десять часов он позвонил в нашу дверь.
Кеб был уже заказан Холмсом, и мы отправились по указанному им адресу.
Ехали мы очень долго, и наш клиент уже начал терять терпение.
Неожиданно Холмс приказал кебмену остановиться в районе доков. Он свистнул, и из‑за угла появился верзила с рыжим кенгуру на привязи.
‑ Ваша светлость, ‑ обратился Холмс к герцогу, ‑ прошу вас вручить мне пятнадцать фунтов, три шиллинга и четыре пенса в присутствии моего друга мистера Ватсона. Из этой суммы я должен десять фунтов хозяину зверинца за герцогиню Монморанси, а остальное я внесу в виде штрафа таможенным властям за попытку незаконного вывоза животных из Англии.
Герцог весело рассмеялся.
‑ Прошу простить меня, мистер Холмс, за маленький обман, ‑ сказал он, доставая кошелек. ‑ Я не мог сказать вам, что под видом миледи на пароходе скрывался кенгуру. Вы никогда бы не взялись за ее розыски. Я вынужден был нарушить закон и привезти во Францию это животное из‑за дурацкого пари.
Надеюсь, что вы на меня не в претензии?
‑ Нисколько! ‑ ответил Холмс, протягивая ему руку.
Через мгновение в руках Холмса блеснули наручники, ловко защелкнувшиеся на запястьях герцога.
‑ Инспектор Летард! ‑ сказал Холмс, обращаясь к нашему кебмену. ‑ Вы можете арестовать профессора Мориарти по обвинению в убийстве герцога и герцогини Монморанси. Он совершил это преступление, чтобы похитить голубой карбункул, находящийся в настоящее время в сумке этого кенгуру. Не трудитесь, профессор, мой друг Ватсон выстрелит первым!
‑ Скажите, Холмс, ‑ спросил я его вечером, ‑ как вы догадались, что это была не миледи, а кенгуру?
‑ Я снял с нашего клиента при первом свидании рыжий волос. По наведенным мною справкам, миледи была брюнеткой, следовательно, волос мог принадлежать или горничной, или животному. Горничная, как вы знаете, исключается.
То, что это была самка кенгуру, я установил при помощи лупы. А теперь, Ватсон,  закончил он, ‑ я намерен на два года оставить все дела, чтобы пополнить мою монографию о черных дроздах.
‑ Последний вопрос, ‑ взмолился я, ‑ как вам удалось узнать, что под видом герцога скрывается Мориарти?
‑ Не знаю, ‑ растерянно ответил он, ‑ может быть... может быть, я за ним следил все эти годы?
Я вздохнул, положил руку на плечо Холмса и нажал скрытую под пиджаком кнопку выключения. Затем, сняв с Холмса заднюю панель, я начал перепаивать схему. Нечего было даже пытаться продать его в таком виде Скотланд‑Ярду.
ГОМУНКУЛУС  Я проснулся от звонка телефона. На светящемся циферблате будильника часовая стрелка перешла за два часа. Не понимая, кто может звонить так поздно, я снял трубку.
‑ Наконец‑то вы проснулись!‑ услышал я взволнованный голос Смирнова.Прошу вас немедленно ко мне приехать!
‑ Что случилось?
‑ Произошло несчастье. Сбежал Гомункулус. Он обуреваем жаждой разрушения, и я боюсь даже подумать о том, что он способен натворить в таком состоянии.
‑ Ведь я вам говорил,‑ начал я, но в трубке послышались короткие гудки.
Медлить было нельзя.
Гомункулус! Я дал ему это имя, когда у Смирнова только зародилась идея создания мыслящего автомата, обладающего свободой воли. Он собирался применить изобретенные им пороговые молекулярные элементы для моделирования человеческого мозга.
Уже тогда бессмысленность этой затеи вызвала у меня резкий протест. Я просто не понимал, зачем это нужно. Мне всегда казалось, что задачи кибернетики должны ограничиваться синтезом автоматов, облегчающих человеческий труд. Я не сомневался в неограниченной возможности моделирования живой природы, но попытки создания электронной модели человека представлялись мне просто отвратительными. Откровенно говоря, меня пугала неизбежность конфликта между человеком и созданным им механическим подобием самого себя, подобием, лишенным каких бы то ни было человеческих черт, со свободой воли, определяемой не чувствами, а абстрактными, сухими законами математической логики. Я был уверен, что чем совершеннее будет такой автомат, тем бесчеловечнее он поведет себя в выборе средств для достижения поставленной им цели. Все это я откровенно высказал тогда Смирнову.
‑ Вы такой же ханжа, ‑ ответил он, ‑ как те, кто пытается объявить выращивание человеческих зародышей в колбе противоречащим элементарным нормам морали. Ученый не может позволить себе роскошь быть сентиментальным в таких вопросах.
‑ Когда выращивают человеческого эмбриона в колбе,‑ возразил я, ‑ для того, чтобы использовать его ткани при операциях, требующих пересадки, то это делается в гуманных целях и морально оправдано. Но представьте себе, что кому‑нибудь пришло в голову из любопытства вырастить в колбе живого человека. Такие попытки создания нового Гомункулуса, по‑моему, столь же омерзительны, как и мысль о выведении гибрида человека с обезьяной.
‑ Гомункулус! ‑ захохотал он. ‑ Это то, что мне не хватало!
Пожалуй, я назову робота Гомункулусом.
Смирнов ожидал меня на лестнице.
‑ Полюбуйтесь! ‑ сказал он, открывая дверь в квартиру.
То, что я увидел, прежде всего поразило меня своей бессмысленностью.
Прямо у входа на полу лежали изуродованные останки телевизора. Было похоже на то, что кто‑то с извращенным сладострастием рвал его на куски.
Я почувствовал специфический запах газа и прошел в ванную.
Газовой колонки попросту не существовало. Искореженные куски арматуры валялись в коридоре.
Закрыв краны, я направился в кабинет Смирнова. Здесь меньше чувствовалось проявление инстинкта разрушения, но книги и бумаги валялись на полу в хаотическом беспорядке.
‑ Скажите, как это произошло? ‑ спросил я, усаживаясь на диван.
‑ Я почти ничего не могу объяснить вам, ‑ сказал он, пытаясь привести в порядок бумаги. ‑ Вы знаете, что год тому назад я взял Гомункулуса из лаборатории к себе домой, чтобы иметь возможность уделять ему больше внимания. Недели две тому назад он захандрил. Его вдруг начало интересовать все, что связано со смертью. Он часто расспрашивал меня, от каких причин она наступает. Дня три тому назад он попросил меня рассказать подробно, чем он отличается от человека. Потом он спросил, не придет ли мне когда‑нибудь в голову умертвить его. И вот тут я допустил ошибку. Мне так надоела его хандра, что я пригрозил ему демонтажем, если он не изменит своего поведения и не станет более тщательно готовить заданные ему уроки.
"И тогда я перестану существовать и от меня ничего не останется, кроме кучи мертвых деталей?" ‑ спросил он, пристально глядя мне в глаза.
Я ответил утвердительно.
После этого разговора он замолчал. Целые дни он напряженно о чем‑то думал. И вот сегодня вечером я, придя домой, увидел, что входная дверь открыта, а квартира приведена в такое состояние, будто в ней хозяйничало стадо диких слонов. Самого же Гомункулуса и след простыл.
‑ Куда же он мог отправиться?
‑ Право, не знаю. Он всего один раз был на улице, когда я вез его из лаборатории домой. Может быть, он запомнил дорогу и пошел туда. Просто так, без всякого плана, искать его в городе невозможно. Мне кажется, что лучше всего сначала посмотреть, нет ли его в лаборатории.
Мы снова вышли на лестницу. Я обратил внимание на то, что несколько стальных стоек, поддерживавших перила, вырваны. Одной из них на лестнице не было. Мне стало не по себе. Легко предположить, на что способен разъяренный робот, спасающийся от демонтажа и вооруженный вдобавок ко всему стальной дубинкой.
Выйдя из дома на улицу, мы свернули за угол. У большого универсального магазина стояла милицейская машина. Несмотря" на поздний час, десятка дна прохожих толпились около разбитой витрины.
Достаточно было беглого взгляда на хаос, царящий внутри магазина, чтобы понять, что там произошло. Это были следы той же бессмысленной ярости, той же слепой жажды разрушения, поразивших меня при осмотре квартиры Смирнова.
Даже на улице валялись искореженные магнитофоны и радиоприемники.
Смирнов молча показал мне на большую куклу с оторванной головой, брошенную среди обломков, и я понял, какая страшная участь ожидает всякого, кто этой ночью попадется на пути Гомункулуса.
Два милиционера с собакой вышли из магазина. Собака беспомощно толклась на тротуаре.
‑ Не берет след, ‑ сказал один из милиционеров.
Смирнов остановил проезжавшее мимо такси и назвал адрес лаборатории.
К нашему удивлению, вахтер, дежуривший с вечер", мирно попивал чаем и ни о каких роботах не слыхал. Мы осмотрели все помещения, но ничего подозрительного не обнаружили.
След Гомункулуса потерялся.
Смирнов устало опустился на стул.
‑ Заряда аккумуляторов хватит на два дня, ‑ сказал он, вытирая влажный лоб. ‑ Трудно представить себе, что он может натворить за это время! К несчастью, он настолько хитер, что найдет способ подзарядить аккумуляторы, когда они разрядятся.
Необходимо было срочно принимать решительные меры.
Мы вызвали такси и отправились в милицию.
Дежурный лейтенант вначале скептически отнесся к нашему рассказу, но вскоре перспектива преследования стального чудовища, одержимого манией мести человечеству, вызвала в нем чисто профессиональный интерес. Он быстро связался по телефону со всеми отделениями милиции. Теперь нам оставалось только ждать.
Скоро начали поступать сообщения. Однако все это были обыденные ночные происшествия большого города. Даже в совершенных преступлениях не чувствовалось того, что следователи называют "почерком преступника", уже хорошо мне знакомого.
Было ясно, что робот где‑то притаился и выжидает, пока бдительность преследующих его людей ослабнет.
На рассвете, усталые и еще более обеспокоенные, мы распростились с лейтенантом и поехали домой к Смирнову, чтобы за чашкой кофе обсудить дальнейший план действий.
К сожалению, нашим мечтам о кофе не суждено было сбыться.
Поднявшись по лестнице, мы увидели, что входная дверь квартиры разбита в щепки и во всех комнатах горит свет.
Я посмотрел на Смирнова и поразился странной бледности его лица.
‑ Гомункулус пришел свести со мною счеты, ‑ пробормотал он, прислонясь к стене. ‑ Скорее звоните лейтенанту, иначе мы оба пропали!
Через несколько минут к дому подъехал автомобиль с тремя милиционерами.
‑ Преступник в этой квартире? ‑ спросил бравый старшина, расстегивая кобуру пистолета. ‑ Кому известно расположение комнат?
‑ Пистолетом вы ничего не сделаете, ‑ обратился к нему Смирнов. Корпус робота изготовлен из хромовомолибденовой стали. Подождите, я спущусь вниз и постараюсь достать брезент от автомашины. Единственный способ обезвредить Гомункулуса ‑ это поймать его в сеть.
Вскоре он вновь появился на лестнице в сопровождении дюжего дворника, тащившего большой кусок брезента.
Теперь нас было шестеро. Шесть мужчин, полных решимости обезвредить это электронное исчадие ада. И все же каждый из нас испытывал смутную тревогу.
‑ Он, кажется, в кабинете, ‑ прошептал Смирнов, заглядывая в дверь, идите за мной. Может быть, мне удастся на мгновение его отвлечь, а вы набрасывайте на него брезент. Не мешкайте, потому что он вооружен стальной дубинкой.
Сохраняя полную тишину, затаив дыхание, мы медленно продвигались по коридору. Смирнов вошел первым, и сразу же послышались хрипы человека, которого стальной рукой схватили за горло.
Мы постарались поскорее проскочить с развернутым брезентом в дверь. То, что мы увидели в кабинете, заставило нас застыть на месте.
Припав головой к стене, Смирнов хохотал захлебывающимся истеричным смехом.
На полу, сидя среди разбросанных радиодеталей и всевозможного металлического лома, перед разложенными рукописями своего хозяина, мурлыкая тихую песенку, Гомункулус мастерил маленького робота. Когда мы вошли, он прилаживал к нему голову куклы, добытую в разграбленном им магазине.
СУДЬЯ  В одном можно было не сомневаться: меня ждал скорый и беспристрастный суд.
Я был первым подсудимым, представшим перед Верховным Электронным Судьей Дономаги.
Уже через несколько минут допроса я понял, что не в силах больше лгать и изворачиваться.
Вопросы следовали один за другим с чудовищной скоростью, и в каждом из них для меня таилась новая ловушка. Хитроумная машина искусно плела паутину из противоречий в моих показаниях.
Наконец мне стало ясно, что дальнейшая борьба бесполезна.
Электронный автомат с удивительной легкостью добился того, чего следователю не удавалось за долгие часы очных ставок, угроз и увещеваний. Я признался в совершении тягчайшего преступления.
Затем были удалены свидетели, и я остался наедине с судьей.
Мне было предоставлено последнее слово.
Я считал это пустой формальностью. О чем можно просить бездушный автомат? О снисхождении? Я был уверен, что в его программе такого понятия не существует.
Вместе с тем я знал, что пока не будет произнесено последнее слово подсудимого, машина не вынесет приговора и стальные двери судебной камеры не откроются. Так повелевал Закон.
Это была моя первая исповедь.
Я рассказывал о тесном подвале, где на полу, в куче тряпья, копошились маленькие человекообразные существа, не знающие, что такое солнечный свет, и об измученной непосильной работой женщине, которая была им матерью, но не могла их прокормить.
Я говорил о судьбе человеческого детеныша, вынужденного добывать себе пищу на помойках, об улице, которая была ему домом, и о гнусной шайке преступников, заменявшей ему семью.
В моей исповеди было все: и десятилетний мальчик, которого приучали к наркотикам, чтобы полностью парализовать его волю, и жестокие побои, и тоска по иной жизни, и тюремные камеры, и безнадежные попытки найти работу, и снова тюрьмы.
Я не помню всего, что говорил. Возможно, что я рассказал о женщине, постоянно требовавшей денег, и о том, что каждая принесенная мною пачка банкнот создавала на время крохотную иллюзию любви, которой я не знал от рождения.
Я кончил говорить. Первый раз в жизни по моему лицу текли слезы.
Машина молчала. Только периодически вспыхивавший свет на ее панели свидетельствовал о том, что она продолжала анализ.
Мне показалось, что ритм ее работы был иным, чем во время допроса.
Теперь в замедленном мигании лампочек мне чудилось даже какое‑то подобие сострадания.
"Неужели, ‑ думал я, ‑ автомат, созданный для защиты Закона тех, кто исковеркал мою жизнь, тронут моим рассказом?! Возможно ли, чтобы электронный мозг вырвался из лабиринта заданной ему программы на путь широких обобщений, свойственных только человеку?!"
С тяжело бьющимся сердцем, в полной тишине я ждал решения своей участи.
Проходили часы, а мой судья все еще размышлял.
Наконец прозвучал приговор:
"К а з н и т ь и п о с м е р т н о п о м и л о в а т ь".
НА ГРАНИ  ФАНТАСТИКИ
ВЕТЕРАН  ‑ Так это вы, молодой человек, пойдете на ходовые испытания? Очень приятно познакомиться, очень приятно... Нет, меня поздравлять не с чем, выход на пенсию не такое уж радостное событие... Конечно, в первый раз вам будет трудно, но ничего, справитесь. Вы напрасно об этом говорите.
Если мои советы могут быть вам полезны, я с удовольствием это сделаю. Да, мне много раз приходилось сдавать механизмы на кораблях. Кстати, учтите: моряк торгового флота никогда не называет судно, на котором он плавает, кораблем.
Для него это шип, коробка или лайба, будь оно даже роскошным теплоходом с дизелем мощностью двадцать тысяч лошадиных сил. В этих названиях таится суровея нежность, не терпящая сантиментов, заставляющая молодожена называть свою юную супругу старухой. Но так можно говорить только о своем судне.
Корабль ‑ слово официальное, вроде слова "сударыня", с которым мы обращаемся к незнакомой женщине. Теперь, правда, в моде другое обращение гражданка, но оно мне не нравится. В нем нет той учтивости. Вот в военном флоте иное дело: там все, что плавает, ‑ корабль. Там иначе нельзя. Я очень люблю слово "корабль". В нем еще сохранилось очарование парусного флота. Нет, мне не приходилось плавать на парусниках. Я ведь механик.
Ну, пожалуй, начнем по порядку. Корабль выйдет прямо с завода.
Первые неприятности вас ожидают в проходной. Пропуск, конечно, не заказан.
Пока вы будете звонить секретарше главного строителя, а она ‑ искать по заводу человека, могущего подписать заявку, в бюро пропусков уже наберется таких, как вы, человек пятнадцать. Вы неприязненно поглядываете друг на друга, так как в вашем положении каждый лишний человек ‑ конкурент в борьбе за получение каюты. Наконец вопрос с пропусками улажен. Под недремлющим оком начальника охраны, подозревающего вас в попытке пронести бомбы замедленного действия, вы будете составлять опись содержимого своих чемоданов.
Когда вы пройдете это испытание, окажется, что без медосмотра выходить в море нельзя.
Удивительное дело: вы можете взять билет на самолет, летящий во Владивосток, и с вашей гипертонией благополучно отдать богу душу в воздухе.
Можете сесть на пароход, идущий из Владивостока на Камчатку, и, мягко выражаясь, загнуться на пароходе. Можете, наконец, в разгаре лета поехать на курорт в комбинированном вагоне и получить инфаркт. Никто, продавая вам билеты, не будет интересоваться состоянием вашего здоровья. Вы уплатили страховой сбор, и в случае вашей смерти горечь утраты будет частично компенсирована родным страховой выплатой. Но для того, чтобы выйти на несколько дней в море на корабле, предназначенном для океанских рейсов, необходимо пройти медосмотр. И не простой медосмотр. Нужно посетить терапевта, невропатолога, окулиста, хирурга и даже кабинет уха, горла и носа. Это правило введено недавно, после того как на испытаниях кто‑то умер и возникла проблема считать эту смерть связанной с производством или нет.
В заводской поликлинике вы узнаете, что часть врачей работает вечером, и так как судно уходит через час, перед вами встанет выбор: проходить медосмотр и не идти на испытания или идти на испытания, не пройдя медосмотра. Советую выбрать второе. Впоследствии вы убедитесь, что суровое правило отбора для ходовых испытаний лучших экземпляров человеческой породы существует только на бумаге и никто с ним не считается.
Потом, с тяжелым чемоданом в руках, вы будете блуждать по огромной территории завода, шарахаясь от мчащихся машин и боязливо поглядывая на многотонные грузы, висящие на кранах над вашей головой. На все вопросы, как пройти на корабль, вам будут отвечать: "идите прямо", что, как вы легко выясните, может означать и направо, и налево, и даже назад.
И вдруг за поворотом вашим глазам откроется изумительное и захватывающее зрелище: ослепительно чистый, сверкающий на солнце, спокойно лежит на воде заводского ковша новорожденный гигант. В нем все прекрасно от белизны надстроек до плавных обводов корпуса. Заботливо склонившийся плавучий кран прихорашивает его перед первым выходом в свет. Потом на белоснежном теле младенца вы разглядите цепочки, движущиеся в противоположных направлениях.
Подойдя ближе, вы увидите, что вниз по сходням бегут на берег веселые девушки с ведрами, очищающие чрево корабля от всякой пакости, а навстречу им поднимаются на корабль могучие дядьки, согнувшись под бременем тяжелого груза. Это идет погрузка технической документации.
Невозможно перечислить всю технику, которая насыщает большой современный корабль. Ее очень и очень много. Но все, что есть на корабле, начиная с форсунки камбуза и кончая главным двигателем, поставляется с технической документацией. Мелочь, о которой не стоит говорить, снабжается паспортами и свидетельствами, вещи покрупнее имеют формуляры и кипы отчетных чертежей.
Все это венчает паспорт корабля с многочисленными инструкциями по расчету, остойчивости и непотопляемости, снабженными кривыми, смысл которых навсегда остается секретом составителя.
Давно подсчитано, что если бы механик выполнял все инструкции по заполнению формуляров, то ему понадобилась бы личная канцелярия со штатом не менее десяти человек, а вся машинная команда занималась бы только прозваниванием изоляции и замерами зазоров в подшипниках. Но с каждым годом объем поставляемой с оборудованием документации растет. Думаю, что на складах судового оборудования ее учитывают просто по весу, так как пересчитать все это очень трудно.
Вы никогда не бывали на большом складе судового оборудования?
Тогда постарайтесь как‑нибудь туда попасть. Чего там только нет! Иногда десятилетиями лежит там какой‑то хитрый механизм, и все уже забыли не только его назначение, но и название, и все же его время от времени тщательно протирают и смазывают. Выбросить его нельзя. Он занесен в картотеку и учтен сложной машиной материальной бухгалтерии. Пройдут годы, прежде чем он попадет в разряд так называемых неликвидов, но и тогда от него невозможно будет избавиться. Ведь это учтенная материальная ценность.
Помню, много лет назад на складах одного порта производилась ревизия.
Кладовщик был в отпуске, и начальник складов сам предъявлял оборудование комиссии. Все оказалось в наличии, кроме медной калябры, числившейся по описи. Никто не знал, что это такое. Председатель комиссии предупредил начальника складов, что если не будет найдена калябра, то дело может принять скверный оборот, тем более, что калябра, очевидно, вещь очень нужная, иначе на ее изготовление не стали бы тратить дефицитную медь. На розыски калябры были мобилизованы самые старые работники складов, но никто из них не мог сказать, как эта калябра выглядит. Назревали крупные неприятности.
Наконец, кто‑то догадался сплющить под молотом медный чайник и предъявить его комиссии в качестве калябры. Все облегченно вздохнули. Когда же вернулся из отпуска кладовщик, выяснилось, что медная калябра никогда не существовала, а были мерные калибры, выброшенные после ревизии в утиль, так как они нигде не числились. Причиной возникшей путаницы был неразборчивый почерк кладовщика.
Но отрабатывать назад было уже поздно. Калябра значилась в актах ревизии.
Вероятно, до сих пор на этом складе хранится сплющенный чайник, носящий таинственное название "калябра".
Извините, пожалуйста. О чем мы с вами до этого говорили? Ах, да, о предстоящих испытаниях. Попав на корабль, прежде всего постарайтесь получить каюту. Распределением кают ведает третий помощник. Он вам скажет, что судовая роль у старшего строителя, а без роли он не может ничего сделать. Не верьте, это трюк. Дело в том, что на такую ораву, какая собралась на корабле, не хватает спасательных средств, и портовый надзор никогда не выпустит его в море, если все, кто идет в плавание, будут занесены в судовую роль.
Несколько слов о спасательных средствах. Конечно, современная техника кораблевождения значительно повысила безопасность плавания. Но это вовсе не значит, что спасательные средства не нужны. Особую опасность представляет плавание на танкерах. У меня до сих пор стоит перед глазами пожар нефтеналивного судна на рейде Александрии в 1928 году. Помню отблески зарева на спокойной глади бухты, убегающие во все стороны суда и два пожарных катера, ведущих борьбу с огнем. У нефтяных причалов Красноводска можно видеть останки взорвавшегося лихтера ‑ наглядное предупреждение тем, кто забывает, какую опасность таят пустые танки, содержащие взрывчатые пары топлива. Впрочем, если дело дошло до взрыва танков, то особой надобности в спасательных средствах уже нет.
Несмотря на наличие на современном танкере пенного огнетушения, несмотря на орошение палуб и прочая, и прочая, бывают положения, при которых команде необходимо покинуть судно. Часто путь к жизни лежит через горящее море, так как разлившаяся нефть может гореть на поверхности воды. Естественно, что деревянные баркасы для этой цели непригодны. Несколько лет назад встал вопрос о замене их металлическими. Мне довелось присутствовать при испытании опытного образца. В металлический баркас посадили двух кошек. Выбор пал на кошек потому, что они не умеют плавать. С таким же успехом можно было посадить туда и кур, но это сложнее. Человек, рискнувший взять под отчет кур, преследовался бы бухгалтерией до самой смерти. Баркас был отведен на середину ковша, на поверхности которого зажгли нефть. Через несколько минут, когда пожарные загасили огонь, в баркасе не обнаружили ничего, кроме неистребимого запаха паленой шерсти и двух обуглившихся кусочков кошачьего рагу. Вопрос о спасательных баркасах для танкеров не решен до сего времени.
Существует равное количество сторонников деревянной и металлической конструкций. По существу, этот спор, в который втянуто множество конструкторов, сводится к тому, в каком виде следует подавать моряков к столу Князя Тьмы: зажаренными или тушеными. Со временем эта проблема будет решена. Не нужно только терять надежды. Может быть, впоследствии моряки поставят памятник двум безвестным котам, отдавшим свои жизни за благородное дело спасения на водах. Вроде памятника собаке в Колтушах.
Если уж мы с вами заговорили о кошках, то позвольте рассказать случай, произошедший на пароходе "Курск". Я имею в виду не танкер "Курск", приписанный к одесскому порту, а пароход "Курск", некогда принадлежавший Российскому обществу пароходства и торговли, уведенный, а затем возвращенный нам англичанами в 1925 году. Капитан "Курска" терпеть не мог кошек. Он их ненавидел с детства. И когда камбузнику пришло в голову притащить на судно кошку, капитан ударом ноги отправил ее за борт. Все обошлось бы, если б несчастное животное каким‑то чудом не выбралось из воды и не очутилось опять на пароходе. На этот раз она проникла в каюту капитана в его отсутствие и прошлась лапами, перемазанными в мазуте, по какому‑то важному документу, лежавшему на столе. Механик говорил мне, что за пятнадцать лет совместного плавания это был единственный случай, когда он видел слезы на глазах своего кепа. Некоторое время капитан, старпом и боцман гонялись по кораблю за кошкой, но она уже была научена горьким опытом и держалась от людей на почтительном расстоянии.
Погрузка закончилась, и нужно было выходить в море. Однако капитан не мог мириться с присутствием кошки на борту. Он сказал, что всем подвахтенным вменяется в обязанность ловить кошку до тех пор, пока она не будет поймана и на его глазах брошена в море. Четырнадцать суток продолжался этот рейс, и четырнадцать дней и ночей сорок пять мужчин охотились за одной кошкой.
Это была борьба, в которой человеческий разум должен был восторжествовать над слепым инстинктом животного. Но кошка проявляла чудеса изобретательности.
Никто не знал, где она прячется. Не помогли ни приманки, ни хитроумные капканы, ни нежное кис‑кис‑кис. Однажды подлая тварь уже была в руках у боцмана, но выскользнула с непостижимой ловкостью. Как‑то ночью кошку обнаружили на клотике и вахтенный штурман выстрелил в нее из ракетницы. Он бы наверняка сбил ее вторым выстрелом, но с идущего поблизости итальянского судна запросили, какую помощь они могут оказать терпящему бедствие пароходу.
Впоследствии оказалось, что никакой кошки на судне не было.
Камбузник сам видел, как она в последний момент перед отходом сошла на берег, но никому об этом не сказал, так как не хотел лишать себя столь великолепного зрелища, как охота на несуществующую кошку.
Я знал об этой истории понаслышке и, случайно встретившись в Москве, в Третьяковской галерее, с приятелем, плававшим на "Курске", попросил его рассказать все, чему он был очевидцем. То, что я жив, следует приписать чистой случайности, так как бутылка пролетела в нескольких миллиметрах от моей головы. Вы спрашиваете, какая бутылка? Обыкновенная винная бутылка 0,75 литра. Она еще разбила графин с водкой на соседнем столике, и дело чуть было не кончилось совсем плохо. Вот до чего иногда могут довести кошки.
Вообще, моряку не стоит связываться с животными. Помню, как‑то в Ливерпульском порту я купил у американского матроса мартышку. Это было очаровательное, веселое создание. Я имею в виду обезьяну. Мы быстро подружились, и я понес ее на пароход, радуясь тому, что приобрел верного друга. У самого трапа меня остановил таможенник. Оказывается, существовали какие‑то ограничения по вывозу животных из Англии. Насколько я мог понять, мне нужно было оформить разрешение в учреждении, расположенном в городе.
Пришлось отправиться с обезьяной искать это учреждение. У выхода из порта меня снова задержали, так как существовали какие‑то ограничения по ввозу животных в Англию. Поймите мое положение. Не мог же я навсегда остаться в чужом порту с обезьяной на руках. У меня не было даже денег, чтобы купить шарманку. Тщетно я пытался всучить обезьяну всем проходившим мимо.
Видимо, они лучше меня разбирались в правилах вывоза и ввоза животных. Под конец на меня даже начали смотреть с подозрением. А тут еще обезьяна стала хныкать.
Очевидно, она была голодна. Я купил ей пару горячих сосисок, но она швырнула их мне в лицо и захныкала еще сильней. Потом она испачкала мой костюм.
Я в отчаянии сел на причальную тумбу. Обезьяна положила голову на мое плечо и уснула. Нечего было и думать бросить это доверчивое существо на произвол судьбы.
Гениальные решения приходят внезапно. Я поднялся и с обезьяной на руках пошел искать того самого таможенника, который не пустил меня на пароход.
Больше часа я уговаривал его взять у меня обезьяну. Уж он‑то как‑нибудь пронесет ее в город. Наконец, когда он понял, что я не собираюсь брать за обезьяну деньги, мы быстро пришли к соглашению. Он даже угостил меня отличной гаванской сигарой, что было очень мило с его стороны, так как, насколько мне известно, ввоз табачных изделий в Англию ограничен какими‑то правилами. Это был неплохой таможенник. Что же касается обезьяны, то я до сих пор жалею, что пришлось ее отдать. Сейчас, вероятно, их обоих уже нет в живых.
Но мы с вами, кажется, опять немного отклонились от темы нашего разговора. Итак, если вы проявите достаточно настойчивости, то получите ключ от каюты. Однако это вовсе не значит, что вы в нее попадете. На судне больше пятисот ключей. Когда‑то к ним привязали картонные бирки, указывающие номер помещения, которое должен открывать каждый ключ. Вскоре бирки начали отрываться. Вы же сами знаете, какой теперь картон. Незадолго перед отходом кто‑то совершил один из подвигов Геракла и запер все каюты. Не знаю, как это ему удалось. Может быть, он действовал отмычкой, а может быть, у него был "мастерок" ‑ ключ, отпирающий все замки, полумифический инструмент, о котором матерые домушники рассказывают в долгие тюремные ночи подрастающему поколению. Он же привязал оторвавшиеся бирки к ключам. При этом он заботился только о том, чтобы каждый ключ был снабжен биркой, неважно, какой.
Вам предложат на выбор два типа ключей. Одни поворачиваются в замке, но не отпирают его, другие не поворачиваются и не отпирают. Таких горемык, как вы, набралось человек пятьдесят, и единственный выход из положения это взаимный обмен ключами по принципу "каждый с каждым". Когда какая‑нибудь дверь наконец оказывается открытой, раздаются радостные возгласы, так как шансы остальных на успех повышаются. Правда, счастливцы, попавшие в каюту, немедленно выскакивают назад, вытирая обильно льющиеся слезы. Пары лакового растворителя и клея, которым приклеивают линолеум в каюте, исключают возможность существования там высших форм жизни. Но это уже пустяки.
Вы можете открыть иллюминатор. Те, кому это удалось, появляются на палубе.
Пальцы правой руки у них обернуты окровавленными платками. Можно подумать, что все они члены одной масонской ложи.
Пропуск вы уже сдали, и теперь вам грозит стать узником. Трудно сказать, на сколько времени. Во всяком случае, не меньше суток, но это, так сказать, срок мобилизующий. Единственное, в чем можно быть уверенным, это то, что корабль уйдет тогда, когда он уйдет.
Камбуз начнет работать только в море, заводские столовые уже закрыты, и если у вас с собой ничего нет пожевать, то утешайте себя мыслью, что разгрузочные дни полезны для вашего гастрита. Что касается остального, то не дальше, чем в пятистах метрах, на соседнем причале есть деревянная будочка.
Будьте осторожны ночью: там темно. Постельное белье еще не погружено на корабль, но вы прекрасно устроитесь на диване. Только учтите, что это диван не простой, а корабельный. Конструктор этого дивана основное внимание обращал на выработку бравой осанки у тех, кто будет на нем сидеть. Для лежания же диван слишком узок. Я часто думал о том, что, может быть, именно привычка пользоваться корабельной мебелью окончательно формирует характер моряка и воспитывает в нем презрение к пошлому комфорту.
Особый интерес для людей, занимающихся вопросами психологии творчества, должны представлять кресла, которыми щедро снабжаются салоны командного состава. Они не очень тяжелые, два матроса средней упитанности под руководством опытного боцмана без особого труда поднимают такое кресло. Но истинные качества этих кресел проявляются во время качки. Не имеющее крепления к палубе произведение прикладного искусства превращается в таран, свободно сокрушающий стальные переборки. Таранные свойства кресел усиливаются тем, что они склеены, наподобие биллиардного кия, из небольших кусочков дерева. Однако мозаично‑биллиардная структура обеспечивает только ударную прочность При плавании в тропиках клеи отказывается выполнять свои функции, и вся мебель в салоне приобретает весьма причудливый вид.
Вообще, кораблестроение до сих пор представляет собой ниву, с которой снимают обильные урожаи непризнанные на суше таланты. Желая украсить жизнь моряка, проектанты судов сочли необходимым повесить картины в салоне, столовой экипажа и кабинете капитана. Проектом предусматриваются только размеры картин и их стоимость. В остальном конструкторские бюро доверили этот щекотливый вопрос художественному чутью начальников отделов снабжения судостроительных заводов. Отпущенные на приобретение картин суммы слишком велики, чтобы можно было ограничиться закупкой литографий, и недостаточны для приобретения, скажем, подлинного Айвазовского. Но снабженцы не такие люди, чтобы не найти выхода из самого запутанного положения. Они полностью осваивают отпущенные лимиты, заключая договора на создание новых шедевров с художественными артелями. Нужно прямо сказать, что поставляемые на корабли картины не отмечены печатью гения, хотя им часто нельзя отказать в своеобразном толковании законов перспективы. Что же касается тематики, то они чаще всего изображают кораблекрушения в самых изощренных вариантах. Не мудрено, что моряки предпочитают держать у себя в каютах рекламные картинки фирм, изготовляющих женский трикотаж, более жизнеутверждающего содержания, чем картины в салоне.
Воспитание художественного вкуса у моряков не ограничивается картинами, развешанными на корабле. На море нет выходных дней. Взамен их моряки получают дополнительные отпуска несколько раз в год. Не у каждого моряка есть семья, и для того, чтобы скрасить одиноким пребывание на берегу, пароходства построили дома моряка. Это хорошо оборудованные гостиницы со всеми удобствами. Приветливый персонал этих домов принимает все меры к тому, чтобы моряк чувствовал себя там как дома. Но разве можно создать подлинный уют, если в комнате нет картины! Почуявшие наживу халтурщики из худартелей пытались и здесь захватить ключевые позиции, но это им не удалось.
Лимиты не те. Пришлось морякам на суше довольствоваться литографиями.
В доме моряка, где я часто останавливался, сорок комнат, и в каждой из них висит литография "Березовая роща" Куинджи. Предусмотрительная администрация закупила литографии с запасом. Но не прятать же произведения искусства в кладовку. Поэтому еще десять экземпляров было развешано в коридорах, красном уголке, вестибюле и т. д.
Куинджи отличный художник, и, пожалуй, нет человека, который бы отворачивался от его картин. Но длительное пребывание в роще с такими резкими контрастами света и тени утомительно для самого выносливого человека Может быть, и приятно сменить хмурые просторы моря на свежую зелень леса, но не надолго. Рано или поздно захочется более разнообразной обстановки.
Однажды мой сосед по комнате признался мне, что по вечерам он чувствует непреодолимое желание выть. Откровенность за откровенность: я по секрету сообщил ему, что уже несколько дней, открывая по утрам глаза, подвываю, но не очень громко, чтобы не мешать ему спать. После этого мы стали переворачивать картину лицом к стене, вполне довольствуясь эмоциями, вызываемыми дубликатами в коридоре.
Однообразие ‑ ужасная вещь, и к чему оно может привести, свидетельствует история с патефонными пластинками на каспийских танкерах. Если вы настаиваете, то я могу на время прервать деловую часть нашего разговора, чтобы рассказать об этом поподробней. У вас билет на вечерний поезд?
Очень жаль. Тогда нам нельзя отвлекаться. О чем мы говорили? Да, да, конечно. Но это тоже советы деловые. Итак, хотите вы или не хотите, а ночевать придется на корабле. Кранов на умывальниках нет. С ними вышла какая‑то заминка.
Вы можете принять душ, но только не советую. Почему? Сейчас объясню.
Жили в Москве Сандуновы, построившие отличные бани. Самое удивительное в этих банях ‑ души. Два крана: один для холодной воды, другой для горячей.
Отрегулируй, как тебе хочется, и мойся на здоровье. Теперь, когда этим делом занялись специализированные конструкторские бюро, души работают по принципу, заложенному Шарко. Вы получаете порции горячей и холодной воды попеременно.
Может быть, это и полезно, но неприятно. Конструкторская мысль работает над устранением этого дефекта, и кое‑что уже удалось сделать. На танкерах проекта одного из Центральных конструкторских бюро, не скажу какого, для того чтобы принять душ, нужно неопределенно долгое время манипулировать шестью вентилями. Что же касается постоянства температуры льющейся на вас воды, то оно, мягко выражаясь, заставляет мечтать о дальнейшем усовершенствовании системы. Может быть, для достижения устойчивой работы душа не хватает еще двух‑трех вентилей или трехходовых кранов.
По‑моему, тут нечего стесняться, и если они действительно нужны, то надо их поставить. Во всяком случае, если вы только можете потерпеть, то лучше не принимайте душа на корабле. Дома вымоетесь в ванне. Это надежней.
Не забудьте захватить с собой бутылку авиационного бензина.
Корабль красят. Корабль красят непрерывно с момента его закладки на стапелях.
Последнюю окраску он проходит перед постановкой на прикол, когда комиссия решает, окупятся ли расходы на кислород, чтобы разрезать его на куски.
По мере того как краска достигает предельной толщины, ее отбивают, и все начинается с начала.
На ходовые испытания выходит бригада маляров в усиленном составе.
Их, по крайней мере, человек тридцать. Впрочем, маляры название неточное, так как это малярши ‑ очаровательные девушки в предельно измазанных комбинезонах.
Когда они ловко машут кистями, вам кажется, что вы присутствуете на спектакле театральной газеты "Синяя блуза" или смотрите сорок герлс Голейзовского. Хотя если вам меньше пятидесяти лет, то таких ассоциаций у вас не возникает, так как эти изжившие себя формы театрального искусства могут быть вам знакомы только понаслышке. Однако это не делает девушек менее очаровательными.
На корабле будет много непонятных для вас названий. Старайтесь не попасть впросак. Однажды в трамвае я невольно прислушался к разговору двух моряков: один из них говорил, что ловить сельдь сетями труднее, чем минтая тралом. Такого термина я никогда не слыхал и долго потом пытался выяснить у компетентных людей, что такое минтать трал. К сожалению, никто ничего определенного мне ответить не мог. Наконец судьба свела меня с одним военным моряком, которому я задал тот же вопрос, не надеясь, впрочем, получить ответ. Каково же было мое удивление, когда выяснилось, что именно он может дать мне все пояснения относительно техники минтания тралом. По правде сказать, он даже слегка разочаровался во мне. Прежде он был более высокого мнения о моем знании морской жизни. Ему лично много раз еще на гражданке приходилось минтать тралом. Это же очень просто! Трал сначала немного подтягивают к кораблю, а потом отпускают. Это и называется ловить, минтая тралом. Только спустя год я узнал, что минтай ‑ это рыба семейства тресковых. Неприятно то, что в течение этого года я пытался полученные сведения о технике минтания тралом сделать достоянием многих моих знакомых.
Нет, мы с ним больше не встречались.
Вы все время смотрите на часы. Не беспокойтесь, пожалуйста. Я еще располагаю временем. Так о чем мы говорили? Ах, да. Итак, несмотря на маленькие неудобства, вы временный хозяин прекрасной каюты.
Ничего не скажешь, мы научились строить отличные, комфортабельные корабли. Я помню кочегарские кубрики времен моей юности. Двухэтажные койки по бортам, прикрытые от света неугасимой лампы ситцевыми занавесками, штормовые, не открывающиеся иллюминаторы, круглосуточный стук медных костяшек домино об окованный цинком стол, неистребимый запах грязной робы и злобную ругань тех, кому мешают выспаться перед вахтой. Теперь не делают кубриков. Каюты команды, на мой взгляд, оборудуются даже с излишней роскошью. Помню, как на каспийских танкерах нас смущала необходимость, приходя с вахты, топать запачканными в машинном масле ботинками по чудесному ковру, зачем‑то постеленному в каюте. В конце концов мы попросили ковер убрать. Во всяком случае, умывальники с горячей и холодной водой, удобные кровати и письменные столы украшают жизнь моряка. Когда я вхожу в такую каюту, то испытываю легкую зависть. Мы в молодости плавали в значительно худших условиях. Я представляю себе, как хорошо было бы в то время лежать с книгой у открытого иллюминатора, под тихую музыку джаза, льющуюся из репродуктора. Спать не на деревянной койке с пробковым матрацем, а на настоящей кровати с пружинами. Впрочем, насчет спать не все обстоит так ослепительно.
На современном корабле слишком много звуковой техники. На столе у вас телефон корабельной АТС, на стене ‑ телефон коммутатора машинной или штурманской группы, а над головой неустанно проклинаемый вами спикер.
С виду это обычный динамик с регулятором громкости, через который вы слушаете радиотрансляцию. Не хотите слушать ‑ можете выключить. Но внутри безобидного динамика сидит демон, просыпающийся обычно по ночам. Это и есть спикер  основной вид связи на корабле, правда, связи односторонней. Отключить или приглушить спикер невозможно. Всю ночь вас держат в курсе перипетий ночных вахт. Сначала ищут неизвестного вам Петрова или Мамедова, которому уже в пятый раз, в самой категорической форме, предлагают явиться в ходовую рубку.
Потом вы узнаете, что сработал пожарный извещатель номер 64, и кому‑то нужно проверить, в чем дело. Если, не дай бог, ночью швартовка, то до вашего сведения доводится, сколько футов якорной цепи следует иметь на брашпиле, а также все суждения старпома о расторопности боцмана.
Кроме спикера, еще существуют обильно размещенные по кораблю колокола громкого боя, ревуны, сирены, просто звонки и, наконец, обычай транслировать легкую музыку через мощнейший динамик, висящий на мачте. Так что насчет сна ‑ это как удастся.
Простите, я не совсем понял, что вы сказали. Ну, конечно, вас больше всего интересует испытание дизелей. Не можете же вы интересоваться сдачей радиолокаторов! Ведь это не ваш профиль.
Да, сдать на ходовых испытаниях главные и вспомогательные двигатели не так уж просто. Жизненный путь сдатчика двигателей отнюдь не усыпан розами.
Если говорить о розах, то на его долю приходится больше шипов и терний. Еще до начала испытаний на швартовых кто‑то выскажет предположение, что главные двигатели неспособны развивать положенную мощность. Этот слух, как гадюка, поползет по кораблю, и, хотя впоследствии испытания покажут, что проектная скорость корабля перекрыта и двигатели работают точно в режиме номинальной мощности, до самого конца испытаний все будут смотреть на вас с суровым укором, подозревая в нечестном намерении утаить от государства несколько сот лошадиных сил.
Потом начнут мутить воду радиолокаторщики. Они всегда мутят воду потому, что у них что‑то не клеится. Они будут утверждать, что регуляторы дизель‑генераторов не поддерживают заданную частоту. С такими регуляторами их тонкая техника работать не может.
А тут еще вас начнут донимать собственные неприятности. При проходе узкостей заест блокировка, и вы не сможете вовремя выполнить команду с мостика. Затем обнаружится, что идеально отрегулированные давления сгорания по цилиндрам проявляют тенденцию к разброду и шатанию, вы будете под скептическими взглядами членов комиссии лихорадочно менять форсунки.
Но самое ужасное ‑ это то, что появится течь масла из кормового уплотнения коленчатого вала. Она всегда появляется потому, что ее почти невозможно устранить во время сдачи. Как только будут обнаружены первые капли масла, члены комиссии начнут слетаться на них, как мухи на мед.
К концу второго дня испытаний вы потеряете голос и начнете изъясняться жестами, скорее вразумительными, чем пристойными.
За всю свою жизнь я знал только одного сдатчика дизелей, не терявшего голоса и присутствия духа до конца испытаний. Он безвыходно находился у себя в каюте и на все претензии отвечал одной и той же фразой: "Люди, я вас любил". В его устах эти прекрасные слова приобретали совсем иной смысл.
Рано или поздно его оставляли в покое, и возникающие недоразумения улаживались сами собой. Потом оказалось, что у него была злокачественная опухоль мозга, и он вскоре умер. Жаль. Очень хороший был сдатчик, хотя и не без странностей.
Не обращайте внимания на интриги радиолокаторщиков. Все равно их россказням о гуляющей частоте никто не верит. Все знают, что радиолокатор ‑ это такая вещь, которую голыми руками не возьмешь.
Однажды на испытаниях мы определяли радиус циркуляции корабля. Это радиус окружности, описываемой кораблем при руле, положенном на борт.
Каждому капитану необходимо знать циркуляцию своего судна, чтобы потом давать объяснения аварийной комиссии о причинах, вызвавших столкновение. В море была спущена шлюпка с радиоотражателем, и корабль начал описывать вокруг нее циркуляцию. Радиус определяли по локатору. Когда маневр закончился, на мостике появился бледный штурман и крикнул вниз, чтобы кто‑нибудь принес ему из аптечки валериановых капель. Ему первый раз приходилось плавать на корабле, описывающем циркуляцию с радиусом сорок километров. В приемном акте записали, что радиус циркуляции равен двумстам тридцати шести метрам. Эта величина была определена на глаз капитаном и всех устраивала.
Один раз, после определения радиуса циркуляции, шлюпку с отражателем не подняли на борт, а взяли на буксир, пока не приведут в порядок подъемное устройство. Находившийся в шлюпке помощник сдатчика радиолокаторов, как всегда, спал. Спустя некоторое время кто‑то обнаружил, что шлюпка буксируется вверх килем. Сыграли тревогу "Человек за бортом". Это был, пожалуй, единственный случай, когда не сработали колокола громкого боя.
Правда, после того как была устранена неисправность, они отлично звонили в течение сорока минут, и так как поднятый ими шум мешал электрикам соображать, почему они звонят, пришлось обесточить всю линию.
Нет, он не утонул, так как держался за шлюпку. Когда его вытащили, он сразу сел писать акт на списание казенных сапог, которые ему пришлось снять в воде, хотя все видели, что он садился в шлюпку в тапочках.
Я не люблю радиолокаторщиков, хотя допускаю, что и среди них попадаются хорошие люди.
Кроме радиолокаторов, в ходовой рубке имеется еще куча приборов:
гирокомпас, магнитный компас, радиопеленгатор, эхолот, курсограф, радиотелефон дальнего действия, радиотелефон ближнего действия и прочие. Я просто не понимаю, как я когда‑то доверял свою жизнь штурманам, не имевшим за душой ничего, кроме компаса и старенького секстана. Страшно подумать, что с такими техническими средствами они еще имели наглость плавать чуть ли не вокруг всего земного шара.
Так мы же с вами и говорим об испытании дизелей! Ну, хорошо, хорошо, постараюсь не отвлекаться.
Кроме сдаточной команды, на судне присутствует штатная команда.
Это те, в чьи руки передадут корабль после подписания приемного акта. Это они будут водить его по всем морям и океанам от Кейптауна до Чукотки, снабжать топливом антарктические экспедиции и возить дальневосточных крабов из Владивостока в Сан‑Франциско. Они обожжены солнцем тропиков и закалены суровыми буднями арктических плаваний. Однако, если не хотите развеять очарование, навеянное их профессией, не спрашивайте их ни о чем. Они плохие рассказчики. Они могут рассказать кучу мелких историй, но ничего серьезного вы от них не услышите.
Однажды на Сахалине мой сосед по комнате в гостинице, главный бухгалтер управления флота, рассказал мне об одной сельдяной экспедиции, попавшей в Беринговом море в жесточайший шторм. Рассказчик он был превосходный, и я ясно представлял себе маленькие суденышки, черпающие дымовыми трубами воду; обледеневшие палубы; людей, скалывающих лед, держащихся за протянутые леера, полузадохшихся от обрушивающихся на них волн, и моториста, ныряющего в ледяную воду, чтобы выяснить причину течи, угрожающей гибелью судну и команде.
Я интересовался подробностями и был очень рад, когда мне удалось встретиться с одним из флагманов этой экспедиции. Мы выпили...
Неважно, сколько мы выпили, но единственное, что мне удалось из него вытянуть за целый вечер, это то, что "по линии шторма стоял вопрос о гибели двух судов".
Нарисованная моим воображением яркая картина сразу поблекла.
Моряки ‑ плохие рассказчики, и если вам придется услышать от кого‑нибудь истории о штормах, льдах, выжимающих судно и кладущих его на борт, или пожарах в океане, будьте уверены, что бард, повествующий об этом с таким искусством, при сем не присутствовал. В море все бывает, но моряки не любят рассказывать о таких вещах.
Навсегда ушел в прошлое бичкомер ‑ нигде не плавающий моряк, живущий подаяниями, перепадающими ему на судах, и начиненный всевозможными историями. Нынче бичей на флоте не жалуют. Но я помню время, когда в южных портах можно было наблюдать такую картину.
У стоящего под погрузкой парохода вырастает тощая фигура с персональной лопатой в руках. Некоторое время фигура, опершись на лопату, критически взирает на пароход, мысленно оценивая все статьи лошади, на которую она делает последнюю ставку. Потом, сунув лопату под мышку, она приставляет ладони рупором ко рту и кричит:
‑ На шипе! Я уже хочу видеть вашего кепа.
После появления на палубе капитана происходит следующий диалог:
‑ Кеп, тебе нужен тррропический кочегаррр?
‑ Какой ты, к черту, кочегар? Одни кости!
‑ А кожу ты не считаешь?
‑ Иди продай свою кожу на барабан.
‑ Ну хорошо, что ты меня не взял. Я бы тебе наработал!
С какими только типами тогда не приходилось встречаться на море.
Однажды я должен был принять дела у механика небольшого теплохода. Встретил он меня с распростертыми объятиями.
‑ Пойдем, родной, ко мне в каюту, ‑ сказал он ласково. ‑ Там у меня есть пара капель нектара, и нам никто не помешает подписать приемо‑сдаточный акт.
Я робко заметил, что перед подписанием акта хотел бы посмотреть машину.
‑ Посмотреть машину? ‑ удивился этот видавший виды укротитель механизмов. ‑ А зачем ее смотреть? Она ведь железная.
Когда же ему стало ясно, что речь идет не только о наружном осмотре железной машины, а даже о ревизии чугунных поршней, его лицо выразило отвращение.
‑ Моторист! ‑ закричал он вниз. ‑ Покажи этому дикарю поршни, он их никогда не видел!
К сожалению, акта я не подписал. Поршни оказались в таком состоянии, что всякая попытка пуска двигателя могла расцениваться как внесение горящего факела в бочку с порохом. Таких поршней я действительно до этого не видел.
Нужно учитывать, что я тогда был еще очень молод.
Извините, я невольно немного отвлекся. Если память мне не изменяет, мы говорили о том, что на корабле присутствует штатная команда, в руки которой его передадут после подписания приемного акта. Они вежливы и немногословны, но их блокноты когда‑нибудь доведут ответственного сдатчика корабля до инфаркта. Они предъявят свои замечания в конце испытаний.
Ответственный сдатчик будет вертеться, как уж, но бульдожья хватка молодых людей в беретах заставит его выполнить все работы до единой. Он и сам знает, что все это нужно сделать, и мечтает только о разрешении устранить все недоделки после подписания акта. Как‑никак, а ведь он отвечает за план. Скажу по секрету, что иногда ему идут навстречу.
Наконец все приготовления к отходу закончены. Два замызганных буксира, плюясь клубами черного дыма, выводят белоснежного красавца из заводского ковша на встречу с первой волной.
И вот вы снова на палубе корабля, устремляющегося в неведомые дали.
Нежное дыхание моря играет остатками волос на вашем темени. Море шепчет вам на ухо, что сорок лет назад, когда вы познакомились, у вас была чудесная, густая шевелюра. Что ж, ничего не поделаешь! Время берет свое. Сорок лет назад вам море казалось другим. Таинственным и более заманчивым.
Теперь вы лучше знаете друг друга. Между вами легли долгие годы измены, которую можно простить, но нельзя забыть. И все же вы с наслаждением вдыхаете пьянящие запахи смолы, насыщенного озоном ветра и еще чего‑то неуловимого, что свойственно только судам, отправляющимся в первый рейс. Скорее всего, это легкий запах спиртного, витающий над кораблем с момента, когда перед спуском на воду об его форштевень была разбита традиционная бутылка шампанского.
Сейчас дух, выпущенный из бутылки, чтобы оберегать своего крестника, снова надежно заперт в трех канистрах, хранящихся в каюте ответственного сдатчика корабля. Назначение спирта, щедро отпускаемого ответственному сдатчику, окончательно не выяснено, хотя на этот счет делается много предположений.
Ответственный сдатчик ‑ главная фигура на корабле, и его обязанности весьма разнообразны. Что же касается всяких разговоров о назначении спирта, то мало ли что люди говорят из зависти.
Пока штурманы возятся с устранением девиации компасов, а кок тщетно пытается разжечь камбуз, в каюте капитана созывается первое заседание приемной комиссии.
Непременные члены комиссии ‑ представитель Комнаба и инспектор Морского Регистра. Это, так сказать, рабочий аппарат комиссии. Правда, у них есть тоже свой рабочий аппарат ‑ ОТК судостроительного завода. Рабочим аппаратом ОТК служит сдаточная команда. У сдаточной команды есть представители контрагентов, вроде вас, которые, если разобраться, тоже могут считаться рабочим аппаратом. Все же Комнаб и Регистр ‑ это самый главный рабочий аппарат.
Когда‑то в Англии существовал излюбленный моряками парусного флота кабачок Ллойда. Хозяин кабачка, бывший моряк, живо интересовался всеми делами на море и мог дать в любой момент справку относительно целесообразности отправки грузов на том или ином корабле. Нередко он выступал поручителем за сохранность грузов. Сейчас фирма Ллойда ‑ самое крупное морское страховое агентство в мире. За границей судно, не имеющее класса Ллойда, не может рассчитывать на получение выгодного фрахта.
Лет тридцать назад и на наших судостроительных заводах можно было видеть красномордых англичан ‑ сервейеров Ллойда, осуществлявших наблюдение за постройкой наших судов.
Между тем наш флот рос, и государству не было смысла тратить значительные суммы в золоте на страховку у Ллойда, так как ответственность за сохранность грузов оно могло взять на себя. Для наблюдения за постройкой судов, их классификации и обеспечения безопасности плавания был создан Морской Регистр.
Некоторое время Регистр и Ллойд действовали на наших заводах параллельно. Часто можно было видеть, что если грузовая марка Ллойда на борту судна разрешает максимальную осадку 20 футов, то скромно расположенная ниже марка Регистра допускает только 18. Избавленный от необходимости нести страховые обязательства, Регистр был склонен все же к некоторой перестраховке. Потом Регистр окреп, и англичан вежливо проводили домой.
Сейчас Регистр ‑ это мощная организация, насчитывающая сотни квалифицированных инспекторов.
Однако кому‑то этого показалось мало. Министерство Морского флота организовало Комитет наблюдения за постройкой судов ‑ Комнаб. С тех пор представители Комнаба и Регистра на заводах представляют собой нечто вроде двойной звезды, вращающейся вокруг оси, проходящей через общий центр тяжести системы. Эта ось называется перечнем обязательных приемок. Никому не известно, что должен принимать Комнаб, а что Регистр, и почему. Только в отношении приемки от ОТК заводов воздухохранителей и сосудов, работающих под давлением, Регистр не уступает никому своего права контроля, за исключением тех случаев, когда он передоверяет эту работу Котлонадзору, которому в этом деле, как говорится, и карты в руки. Котлонадзор не может справиться со всем, что ему положено делать, и охотно выдает доверенности на проведение испытаний ОТК заводов. В общем, получается вроде замкнутого круга.
Есть еще и другие члены комиссии, но они ничего особенного собой не представляют. Пока комиссия распределяет обязанности и составляет график дежурств, котирующийся в аду наравне с дефицитным булыжником, в салоне расчерчивается пулька. Никто толком не знает, кто эти преферансисты и зачем они присутствуют на корабле. Таков обычай: на ходовых испытаниях кто‑то должен играть в преферанс.
Уже подпишут приемный акт, и председатель комиссии, надев полосатую пижаму и ковровые туфли, будет жаловаться жене на расстроенное пищеварение, намекая, что в этой ситуации хорошая порция перцовки была бы отнюдь не лишней, уже малярши, надев шелковые платья и с профессиональным искусством подкрасив губы, пойдут в городской сад, уже вы будете мчаться в реактивном самолете на короткую побывку домой, мысленно повторяя в десятый раз все горькие слова, которые скажете начальнику ОТК насчет качества заводской сборки, уже боцман перекрасит по своему вкусу все надстройки ("Разве на заводе красят? Одна срамотища!"), а из дверей салона, вместе с клубами табачного дыма будут расползаться по кораблю карточные афоризмы "времен Очакова и покоренья Крыма": "Под игрока с семака, под вистуза с туза", "Валет не фигура, бей дамой" и "Кто играет семь бубен, тот бывает удивлен".
Только вмешательство пограничных властей, закрывающих границу, заставит игроков убраться восвояси. Пульку они будут расписывать тут же, на пирсе, под сенью ящиков с копченой скумбрией.
Итак, вы в море, под надежной защитой джинна, выпущенного из бутылки шампанского.
Тихая погода на море располагает к пению. Мужчины предпочитают песни мужественные и суровые, вроде "Ревела буря, дождь шумел", в которой так красиво звучат басы. Девушки же поют песни грустные и нежные, почерпнутые из кинофильмов. Но джинн, вышедший из бутылки, не терпит уныния. Ведь сегодня день рождения его крестника. И вот уже, под неизвестно откуда взявшийся баян, каблучки малярш лихо отстукивают веселую плясовую:
Я шахтерочка сама, Зовут меня Маруся, В мене черных бров нема, Та я не журюся.
И кажется, что даже хитро подмигивающая луна сейчас сорвется с небосвода, чтобы рвануть на палубе трепака.
Свою первую ночь в море корабль проводит на якоре, потому что команда в таком настроении, когда море по колено. А это плохо, когда море по колено, можно посадить судно на мель.
И только вахтенные видят, как из недр перламутрового моря всплывает на поверхность багровый шар, предвещающий начало второго дня ходовых испытаний...
Однако мы с вами заболтались. Я хотел дать вам еще несколько технических советов, но боюсь, что у меня уже не хватит времени. Ничего, вернетесь с моря, поговорим обо всем подробно.
Или знаете что? Может, мне с вами дернуть на ходовые? В последний раз.
Чем смогу, помогу на сдаче, а то ведь без опыта вам трудновато будет.
Как вы думаете?
Что?! Вы сами пришли меня об этом просить? Так какого же черта вы сидите, будто воды в рот набрали?! Развесил уши, как лопухи, а мы тут битых два часа теряем драгоценное время. Одной болтовней, дорогой мой, вы двигатели не сдадите. Тут еще кое‑что требуется. Ну, давайте сюда программу испытаний.
ЧАС В ЭФИРЕ  Автобиографический этюд для тех, кто интересуется личной жизнью автора У меня противный скрипучий голос. Если его записать на магнитофоне, то больше всего он напоминает кваканье лягушки. Когда я пытаюсь придать ему хоть какую‑то выразительность, меняется только тональность. Я могу охватить весь диапазон ‑ от звуков, какие издаеn стекло, когда его царапают железом, до выхлопа дизельного автобуса, но выразительности от этого не прибавляется.
Собственная внешность приводит меня в уныние. Когда‑то, в молодости, привлекательные и отталкивающие черты моего лица были тщательно сбалансированы природой, как характеры в реалистическом романе. Потом время начало вносить коррективы. Сейчас от Тургеневской объективности не осталось и следа. Я бы сказал, что здесь больше чувствуется Кафка.
Вероятно, поэтому я часто веду телевизионные передачи. Я понимаю редакторов, которые поручают мне это дело. Зрителям приелись отлично поставленные голоcа упитанных красавцев дикторов. Им хочется разнообразия.
Кроме того, я писатель, а это тоже чего‑нибудь да стоит. Говорят, что у меня даже есть литературные поклонники. Я этого не чувствую. От официальных встреч с читателями по возможности уклоняюсь, а писем мне не пишут.
Вернее, почти не пишут. Я написал четыре книги и получил четыре письма. В одном из них мне ставилось на вид незнание элементарных основ шахматной теории, в другом ‑ какой‑то школьник просил прислать схему, по которой был собран Роби, в третьем ‑ читатель из деревни интересовался перечнем книг, которые стоит прочесть. В четвертом, из Таллина, было не сколько теплых строк на крохотном клочке бумаги. К сожалению, я его потерял.
Вот и все, если не считать, что однажды на улице меня остановила читательница и довела до моего сведения, что кенотрон, который светится голубоватым светом, нужно немедленно выбросить. Это насчет рассказа "Дневник". Я обещал ей в следующем издании заменить кенотрон газотроном.
Тридцать семь лет я провел среди грохота и вони моторов. Поэтому сейчас больше всего ценю тишину и покой. Мною никто не командует, и я никем не командую, потому что я пенсионер. Иногда я месяцами не выхожу на улицу так мне хорошо дома. Делаю я только то, что хочу. Хочу ‑ пишу, хочу ‑ нет.
(Большей частью ‑ нет.) Хочу ‑ читаю, хочу ‑ не читаю. (Большей частью не хочу.) Хочу ‑ сплю. Никто мне не мешает.
Иногда приходят гости. Стараюсь, чтобы им было не больше сорока лет (про инфаркты я могу рассказывать сам). Мы пьем водку и разговариваем.
Порою и мне удается вставить слово.
Время от времени встречаемся с моими школьными друзьями. Говорим о внуках и обсуждаем разницу между гнилостным и бродильным колитом.
Обычно такие вечера проходят очень оживленно.
Таким образом, мое общение с внешним миром осуществляется в основном через телевидение, на приеме или на передаче. Лучше, конечно, на передаче.
Дело не в телезрителях. Для меня их не существует. Это какая‑то абстракция, загнанная в объектив телекамеры. Просто мне очень нравится ходить в редакцию молодежных передач. Там много приветливых девушек, удобные кресла, в которых можно подремать под стрекот машинок и шум телефонных разговоров. Но больше всего меня привлекает густой табачный дым и какая‑то особая атмосфера, свойственная только телевизионным студиям и полевым штабам. Скрытой камерой там можно было бы отснять отличные кадры для фильма об эвакуации Дюнкерка.
В редакции никто ничему не удивляется. Если бы завтра мне вздумалось притащить туда бегемота, никакой сенсации это не вызвало бы. Разве что кто‑нибудь из девушек на бегу сунул бы ему в пасть недожеванный бутерброд.
Моя работа на студии носит эпизодический характер. Это всегда неожиданность, вроде любви с первого взгляда или насморка.
Предусмотреть заранее и спланировать невозможно.
Начинается обычно с того, что мне звонит редактор и справляется о моем самочувствии. Выясняется, что чувствую я себя сносно. Определенных планов на будущее у меня тоже нет. Дальше идет обмен любезностями и поклонами.
"Кстати, ‑ говорит он уже в самом конце, ‑ вероятно, двадцатого вы нам понадобитесь".
Мне хочется узнать зачем, но задавать такие вопросы бестактно да и бесполезно. В лучшем случае он скажет, что "есть одна задумка".
Ну что ж, задумка так задумка. Делаю пометку на календаре и возвращаюсь к своим делам.
Восемнадцатого он мне звонит снова и напоминает, что завтра утром я должен быть в студии. К тому времени мое сносное самочувствие уже в прошлом.
Я лежу на диване, охаю, ставлю горчичники и глотаю анальгин. К тому же качается мост. Это не метафора. Я имею в виду мост, который у меня во рту.
Контрольный нажим языком на коронку ‑ и она мягко соскальзывает с места, увлекая за собой все остальное.
В таком виде вести передачу нельзя. Вызываю такси и еду к врачу.
Выплевываю ей в руку искореженный металл и объясняю, что у меня завтра передача. Она, как телезритель, полностью понимает трагичность ситуации.
Выдирает еще две коронки, посылает меня на рентген. Снимки мне делают вне очереди. Врач полна энтузиазма. Она готова приступить к делу немедленно. Вот эти четыре зуба нужно удалить и сделать все заново. Обычно такая работа занимает около месяца, но тут особый случай, и она думает, что недели за две...
Меня прошибает пот. Я снова объясняю, что передача завтра и что моя и без того убогая дикция отнюдь не выиграет от отсутствия еще четырех зубов.
Она пытается меня утешить. Говорит, что некоторые шипящие согласные я смогу произносить и без этих зубов, что же касается косметической стороны дела, то нужно стараться держать рот закрытым.
Ни шипящие, ни закрытый рот для телевидения не подходят. Я забываю о мужском достоинстве и начинаю канючить, как дошкольник, который просит игрушку.
В конце концов она сдается и ставит на место коронки при помощи клея.
Мои благодарности она принимает сухо. Задета ее профессиональная честь. Что же касается обещания сразу же после передачи прийти и сделать все, что нужно, то и это ее не смягчает. "Придете тогда, когда начнете разваливаться".
Я знаю, что это будет перед следующей передачей.
У меня дурацкая привычка приезжать точно в назначенное время. В одиннадцать утра я уже в студии. Выясняется, что остальные участники передачи соберутся часа через два.
Чтобы я не скучал, мне дают ознакомиться со сценарием. Там написано все, даже то, что я должен говорить, но это ‑ так называемая "рыба". И составитель сценария, и тот, кто его утверждал, знают, что говорить этого я не буду. Единственное, что можно извлечь из такого документа, ‑ тема передачи.
Проходит три часа. Кроме меня, никто из приглашенных не явился.
Можно ехать домой.
Назавтра я снова приезжаю вовремя. Жду около часа. Наконец начинается большой сбор.
Самое трудное ‑ не перепутать участников передачи. Пишу шпаргалки.
Научное звание, должность, фамилия, имя и отчество.
Предстоит научная дискуссия. Поэтому средний возраст собравшихся около семидесяти лет. В такие годы люди очень обидчивы. Не дай бог представить зрителям кого‑нибудь не так.
Начинается тракт. Нас рассаживают в студии, чтобы операторы могли пристреляться. Каждому объясняют его роль.
Мне и моему коллеге ‑ очаровательному человеку, умному, красивому, эрудированному и словоохотливому, с прекрасно поставленным голосом предстоит вести передачу. Он ‑ полная противоположность мне. Любая высказанная кем‑нибудь мысль рождает у него блестящий фейерверк идей.
До начала остались считанные минуты. Мы замерли в неестественных позах, впившись глазами в мониторы.
Позывные "Горизонта".
На экране появляется моя рожа. Я ухмыляюсь, потому что забыл все, что собирался сказать.
Пауза становится томительной.
Наконец я выдавливаю из себя несколько фраз и, облегченно вздохнув, даю кому‑то высказаться по существу.
Тут происходит странная метаморфоза. Человек, который десять минут назад казался образцом непринужденности и остроумия, превращается в зануду, жующую противную жвачку из терминов с обильно вкрапленными "э‑э‑э..." и "так сказать". Ему наплевать на телезрителей. Волнует его только одно: как бы знакомые, сидящие дома у телевизоров, не упрекнули его в упрощенчестве.
Проходит пять минут. Больше терпеть это немыслимо. Спасает положение мой коллега. Он подхватывает на лету какую‑то мысль и начинает развивать ее со свойственным ему блеском. При этом он так увлекается, что забывает о времени. Я смотрю на часы. График передачи трещит по всем швам.
В детстве мне внушили, что воспитанный человек никогда не прерывает собеседника. С тех пор это правило висит надо мной, как проклятье. С такими устоями передачу вести нельзя.
Я пускаюсь на подлость. Пользуюсь моментом, когда он закуривает, и передаю слово другому. Не тут‑то было! Он вовремя подает реплику и снова захватывает инициативу. Остальные от нетерпения роют копытами землю.
Им тоже хочется поговорить.
Стоп!
Что‑то случилось. Сверху спускается режиссер. Оказывается, запись на видеомагнитофоне пошла в брак. Нужно начинать сначала, с позывных.
Начинаем сначала.
Все немного устали, поэтому держать их в узде уже легче.
Минут десять передача идет без сучка и задоринки, пока у моего коллеги не рождается новая блестящая идея.
За все время совместной работы я только раз видел, как он во время передачи хранил гордое молчание. Это было, когда в студии демонстрировалась живая кобра и змеелов сказал, что сейчас она поползает, отогреется и тогда мы увидим, до чего агрессивны эти змеи.
Мы опять вышли из графика.
Я начинаю хамить. Обрываю людей на полуслове, комкаю программу, лишь бы закончить вовремя.
Я должен подвести итоги дискуссии, но времени уже нет. Через две минуты конец. Прерываю какого‑то член‑кора и благодарю зрителей за внимание.
Уфф!!!
Однако все это ерунда. Настоящее начинается тогда, когда моя телевизионная карьера достигает апогея.
Звонок по телефону. Расспросы о самочувствии, о планах на будущее.
На этот раз планы более определенные. Я еду в Дом творчества. Это такое место, где человек не испытывает никаких угрызений совести от того, что бездельничает.
Некоторое время мы с ним ходим вокруг да около, как два кота на крыше.
Наконец выясняется, что я должен вести передачу по Интервидению. Ну что ж, ради такого дела стоит один раз приехать в город. Со свойственным ему тактом он дает мне понять, что приехать придется три раза. Передача очень ответственная, идет без записи, прямо в эфир, и все нужно тщательно подготовить. Я соглашаюсь ‑ три так три. Тут до моего сведения доводится, что вести эту передачу я должен с пляжа Петропавловской крепости. А если будет дождь? Дождя не будет, на этот счет есть заверения метеоцентра.
Мне как‑то не по себе. Не могу понять, при чем тут пляж. Я ведь обычно веду научно‑познавательные передачи. Он мнется. Это передача другого рода.
О  всяких хобби. Нужно показать, как ленинградцы проводят выходной день.
Я очень медленно соображаю. Только к вечеру до меня доходит, что значит брать интервью на пляже. Это равносильно попытке дергать гвозди зубами.
Пляжницы будут хихикать и жеманиться, а я с идиотской ухмылкой буду задавать вопросы, один глупее другого. Нет, эта работа не по мне. Нужно срочно что‑то придумать.
Перед лицом нависшей угрозы мозг работает с поразительной четкостью.
Меня осеняет гениальный план ‑ одеть помрежей в бикини. Там есть совсем неплохие фигуры, и соединенными усилиями мы как‑нибудь да состряпаем интервью. Бросаюсь звонить в студию. Выясняется, что редактор уехал на озеро Светлояр искать легендарный град Китеж. Вернется через неделю.
Пусть ищет. Важно то, что найдено решение.
Всю неделю идет дождь. Кроме того, у меня начинается острый приступ радикулита. Походка приобретает ту неподражаемую лихость, какая бывает у человека, впервые в жизни проехавшего верхом. Люля мажет мне поясницу всякими снадобьями. Она мало верит прогнозам. Едет в город и привозит снаряжение для передачи: зонтик, плащ и ботинки на толстой подошве.
Заодно звонит в студию, выясняет, нет ли каких‑нибудь перемен. Перемен нет.
Дождя не будет. "Мы оптимисты", ‑ говорит ей ассистент режиссера. Очевидно, не зря считается, что оптимист ‑ это просто плохо информированный пессимист.
Наступает заветный день. Проливной дождь. Облачаюсь в непромокаемые доспехи, беру зонтик и отправляюсь в город.
Режиссер встречает меня счастливой улыбкой. Очевидно, дождь скоро кончится, потому что скорость ветра достигает уже ураганной силы. На таком ветру разговаривать невозможно, и мы ищем убежище в автобусе в передвижной телевизионной станции, сокращенно ПТС. Сразу оказываемся в мире сказочной техники.
Пока эту технику латают подручными средствами, знакомлюсь со сценарием.
Великий боже! Чего тут только нет! Манекенщицы из Дома моделей, рыболовы, водные лыжники, воспитатель канареек, любитель кактусов, строители катеров и прочая и прочая. И со всеми я должен разговаривать. Протестую как могу. Меня успокаивают. Объясняют, что все это ‑ "рыба" для бухгалтерии. Если человек на телевидении не говорит, то ему невозможно заплатить, что бы он ни делал перед объективом. Для вящей убедительности рассказывают, что, когда снимали Ирину Бугримову со львами, пришлось выписывать ордер на оплату "исполнения роли укротительницы", так как обычных "хоп!" и "алле!" бухгалтеру недостаточно. Выясняется, что если выбросить "рыбу", то моя роль в основном сводится к комментариям за кадром и что часть передачи заранее отснята на пленку и пойдет из студии. Меня это вполне устраивает. Ведь можно и комментарий вести из студии. Режиссер и редактор говорят со мной тоном, каким обычно в школах для трудновоспитуемых разговаривают с малолетними кретинами. Из студии нельзя. Нужно открыть и закрыть передачу с пляжа, чтобы все видели, что это не липа. А если будет дождь? Дождя не будет.
Д е н ь п р о х о д и т о ч е н ь п р о д у к т и в н о.
Мы убеждаемся, что телекамеры снабжены автоматическими тормозами от поворота и задуманные режиссером панорамные съемки не удаются, что две ПТС,  разделенные равелинами и казематами, не могут работать в мире и согласии, что половина участников не явилась, что лыжники время от времени тонут и спасать их нужно быстро и решительно, что моторы у катеров не заводятся, что манекенщицы ‑ такие злючки, каких свет не видел, и что у рыбаков пропойные хари. Для первого дня не так уж мало.
Меня везут в студию смотреть отснятые кадры. Оказывается, что специально отснятых кадров нет, а будут использованы куски из старых фильмов.
В просмотровом зале режиссер спорит с начальником ОТК, который на Интервидение пленки такого качества пропускать не хочет. Спор идет в столь увлекательных выражениях, что я пропускаю мимо ушей пояснения редактора, какие же куски думают использовать. Когда же ОТК сдается, зажигается свет, Просмотр окончен. Уезжаю домой, так ничего и не поняв. Ничего, завтра тракт, разберусь на месте.
День тракта. Дождя нет. Все ликуют.
Записываю сведения об участниках передачи. Выслушиваю их пожелания.
Каждый хочет, чтобы я сказал о нем что‑нибудь лестное.
В кустах для меня поставлен столик с монитором и микрофон. Отсюда я должен вести передачу.
Новый сюрприз: сегодня "малого эфира" не будет. В переводе на русский язык это означает, что все передающееся из студии видеть я не буду, но комментировать должен, так как тракт принимает высокое начальство, находящееся в студии, а им там видно все.
Начинается тракт. Я говорю в камеру положенные слова и готовлюсь к комментариям. Монитор выходит из строя. Я скулю по этому поводу в микрофон, но не знаю, слышат ли меня. Вспоминаю про начальство, говорю примерно так:
"Вот тут, очевидно, показывают велосипедиста, и я должен что‑нибудь сказать". Так до конца тракта.
Едем в студию. Ждем трамвая, укрывшись одним зонтиком. Мимо нас горделиво проезжают в персональном микроавтобусе манекенщицы.
В студии выслушиваем замечания. Мне ясно, что сценарий будут подправлять. Ждать уже нет сил. Еду домой.
День передачи. Тропический ливень. Поясницу как будто грызут волки. Не позавтракав, тащусь на станцию в плаще и с зонтиком.
На пляже ни одного отдыхающего. Дураков нет. Придется отыгрываться на манекенщицах. Если пройдет дождь.
Участники передачи сидят в автобусах. Режиссер бегает под дождем, ищет сухое место, где можно рассадить шахматистов.
Студия все время на проводе. До начала передачи осталось 20 минут.
Главный редактор разговаривает с Москвой, предлагает снять передачу, если дождь не пройдет.
Десять минут до начала. Дождь прекращается. Бегом занимаем свои места.
Думать о вступлении уже некогда.
На этот раз у меня не монитор, а телевизор. Вместо антенны ‑ кусок провода. То, что я вижу на экране, больше всего похоже на поверхность лужи во время Дождя. Какие‑то пузыри. Впрочем, если отодвинуться подальше, что‑то видно, но тогда микрофон оказывается слишком далеко.
В моем распоряжении несколько минут, чтобы сосредоточиться.
Попеременно напрягаю мышцы ног, брюшной пресс, гримасничаю и даже шевелю ушами.
Говорят, что при этом увеличивается потребление кислорода.
Ты снова тут, ты собран весь, Ты ждешь заветного сигнала Сигнал ‑ это позывные "Горизонта". Почему‑то их еще нет. Вероятно, у меня неправильные часы. Что ж, можно еще погримасничать. Кислорода, побольше кислорода!
Под ухом бухает пушка. От испуга я чуть не падаю со стула.
Двенадцать часов,‑ значит, передача уже идет. Тут я вспоминаю, что в телевизоре выключен звук.
Гляжу на экран. Там что‑то маячит. Отодвигаюсь назад и вижу, что это мое лицо. Интересно, сколько же времени я в кадре? Видели ли зрители мои гримасы? Борода у меня смята набок, но перед объективом прихорашиваться нельзя. Поднимаю глаза на камеру и что‑то бормочу. Кажется, сошло!
Дальше все похоже на кошмар. Телевизор барахлит. Звука мне не полагается по акустическим соображениям, а изображение такое, что хоть плачь! Все кадры из студии идут не в том порядке, как я думал. Вижу канареек и вспоминаю, что, кажется, нет фонограммы их пения. Мелькает мысль почирикать за них в микрофон, но я ее гашу.
Думать некогда, нужно все время говорить. Почему‑то передо мной три варианта сценарного плана. Все они разные. Кажется, передача идет по третьему варианту, но все сведения об участниках у меня записаны на первом.
Из‑за кустов мне видна часть реки. Там тонет лыжник. Два катера пытаются его подобрать. На экране ничего не разберешь. На всякий случай это событие не комментирую.
Гляжу на часы. Слава богу, передача идет к концу.
Теперь уж меня врасплох не поймают. Я освоился со сценарным планом.
Принимаю непринужденную позу и готовлюсь предстать перед зрителями в заключительном эпизоде. Тут мне машет оператор и показывает, чтобы я бежал на берег. Зачем? Ага, вероятно, режиссер хочет подать меня на фоне Ростральных колонн. Я изрыгаю проклятье и мчусь через мокрые кусты. В руки мне суют микрофон. Оператор дает отмашку. Делаю интеллигентное лицо и начинаю говорить. Мне снова машут, чтобы я заткнулся. Показывают, что не работает микрофон. Я стою, не зная, что делать. К счастью, глазок камеры не светится. Очевидно, режиссер другой камерой дает в это время лирические пейзажи. Мне суют новый микрофон. Снова отмашка. Камера работает. Я не знаю, что из того, что я говорил, пошло в эфир, а что нет. На всякий случай повторяю сначала.
Все, передача окончена. Бреду в автобус. Там режиссер звонит в студию.
Выясняет, пускали ли нас в эфир или все это мы делали для собственного развлечения.
Это меня уже не интересует. Забираю свои вещи и отправляюсь домой.
Всего хорошего, друзья! До новых встреч в эфире!
АЛЬБОМ  Тридцать пять лет тому назад я написал книгу.
Теперь она мне кажется очень наивной. Это были путевые заметки ребенка, пытавшегося смотреть на мир глазами взрослого.
Может быть, это и прельстило редактора издательства, решившего выпустить ее большим тиражом.
Авторский экземпляр я подарил с соответствующей надписью моей невесте.
Сейчас у нас эта книжка хранится вместе с другими реликвиями ушедшей молодости.
С ней у меня связано одно воспоминание, о котором я хочу рассказать.
Мой сын перед войной учился в первом классе и имел двух закадычных друзей. Они дружили так, как можно дружить, пожалуй, только в восемь лет, когда знаешь друг друга всю жизнь.
Каждый вечер мы собирались у нас дома и обсуждали кучу проблем.
Особенно нас привлекала космонавтика. У нас был альбом, куда мы зарисовывали все наши идеи и предполагаемые приключения в далеких мирах. Там был и разрез космического корабля, и вид стартовой площадки, и то, что мы могли увидеть на других планетах: люди с коровьими головами, кошки со змеиным телом и удивительные двуногие существа, у которых рот был прямо на животе.
По воскресеньям мы все катались на лыжах в парке, где рос дуб с дуплом достаточно большим, чтобы привлечь внимание романтиков.
В то время еще никто не думал о войне и никто не предполагал, что мы станем свидетелями проникновения человека в космос, но я как‑то сказал, что если вдруг начнется война, то тот из нас, у которого в это время будет альбом, должен положить его в дупло, чтобы врагу не стали известны наши планы.
Потом началась война, и дети были эвакуированы из Ленинграда.
В одно октябрьское утро, когда неприятельские пушки в упор расстреливали осажденный город, я ушел из дома, не зная, что мне уже больше никогда не придется в него вернуться. Признаюсь, что тогда меньше всего думал о нашем альбоме.
По‑разному сложились судьбы трех приятелей.
Еще только было прорвано кольцо блокады, когда раненый офицер привез одного из друзей моего сына в Ленинград, чтобы помочь ему найти родителей.
Этот офицер мог довезти его только до вокзала. Ему самому необходимо было лежать в госпитале, а не возить детей к их родителям.
И вот тут случилось то, о чем я хочу рассказать.
Голодный мальчик пошел через весь город, под обстрелом, не домой, а в парк, к заветному дуплу.
Трудно представить себе его разочарование, когда он не нашел в дупле альбома.
Полный тревоги, он бросился к нам домой.
В нашей квартире во время блокады размещалась огневая точка, потому что она находилась на переднем крае обороны.
Среди обвалившейся штукатурки, битого стекла, стреляных гильз и пятен крови он нашел на полу тоненькую книжку в синем коленкоровом переплете с дарственной надписью и унес ее с собой, так как это было единственное, что он мог там найти.
Через четыре года, когда мы встретились, он мне ее вручил.!
К тому, что я рассказал, остается добавить, что оба приятеля моего сына стали летчиками и если они (чего теперь только не случается!)
когда‑нибудь полетят в космос, то мне приятно будет думать, что, может быть, здесь дело не обошлось без одного старика, который пытался в детстве смотреть на мир глазами взрослого, а в более зрелом возрасте ‑ будить в детях мечту...
И еще мне очень стыдно за первое разочарование, которое я посеял в детской душе.
БЕДНЫЙ СТРИГАЙЛО  Фантасмагория  :А все, однако же, как поразмыслишь, во всем этом, право,есть что‑то. Кто что ни говори, а подобные происшествия бывают на свете, ‑ редко, но бывают.
Н. В. Гоголь. Нос.
Утро началось с привычных звуков. Сначала за стеной раздался бодрый марш, сменившийся приглашением подготовиться к зарядке, затем в коридоре послышались тяжелые шаги и хриплый кашель. Сердито заворчал сливной бачок в уборной. Тонко запела труба в ванной. Из кухни доносилось хлопанье крышки кипящего чайника.
Все это свидетельствовало о том, что старушка Земля сделала еще один оборот вокруг своей оси.
Марий Феоктистович Стригайло ‑ конструктор института "Хипхоппроект"
перевернулся на спину и втянул ноздрями воздух. Волна утренних ароматов жареного лука и подгоревшей каши еще не докатилась до его комнаты.
Значит, можно полежать минут пять с закрытыми глазами.
Итак, сегодня ‑ пятое сентября тысяча девятьсот... вот, черт!
Большая муха уселась на щеку Мария Феоктистовича, чтобы почистить лапки.
Стригайло, скосив рот, сдунул непрошеную гостью. Потревоженная муха, жужжа, начала описывать круги над его головой, присматривая новое место для посадки.
Марий Феоктистович приоткрыл один глаз, прицелился и сделал движение рукой, пытаясь поймать назойливое насекомое.
Здесь автор вынужден прибегнуть к небольшому отступлению.
Дорогой читатель! Если ты не в духе, утомлен или скептически настроен словом, если у тебя нет желания в этот момент покинуть привычную уютную обстановку и отправиться в красочный, но полный опасностей мир фантастики, брось эту книгу. Ты можешь найти забвение от забот трудового дня, просматривая вечернюю газету или услаждая свой слух волшебными звуками, льющимися из радиоприемника. Пусть твою душу волнуют причудливые хитросплетения острых комбинаций у врат "Динамо" на голубом экране телевизора. Листай страницы толстого производственного романа, и перед тобой встанет суровая явь фабрично‑заводских будней, где любовь простых людей похожа на борьбу за выполнение плана, а труд поэтичен и нежен, как медовый месяц новобрачных. Наконец, ты можешь просто пригласить приятелей и расчертить пульку, уйдя в таинственное царство прекрасных дам, мужественных королей и дьявольски коварных валетов.
Автор ничуть не обидится, потому что события, о которых он собирается тебе поведать, ‑ попросту досужий вымысел его фантазии, игра воображения, скорее скептического, чем восторженного.
Но если ты, читатель, затаив дыхание, глядишь на окружающие тебя чудеса, если привык в капле воды угадывать тайны более жгучие, чем те, что ждут исследователей далеких планет, если ты твердо убежден, что величайшая загадка Вселенной ‑ это Человек, доверься мне, и мы с тобой станем свидетелями удивительнейших событий, последовавших за пробуждением Мария Феоктистовича Стригайло ‑ конструктора института "Хипхоппроект". Ну как, согласен? Отлично!
Сумею ли я передать изумление Мария Феоктистовича, когда его правая рука, вместо того чтобы выполнить задуманный маневр по пленению мухи, взметнулась к потолку, разбила стеклянный абажур и снова хлопнулась на кровать?
Все это было бы похожим на сон, если бы на полу не валялись осколки абажура, а между пальцами Мария Феоктистовича не выступили бы капельки крови.
Стригайло, откинув одеяло, сел, чтобы внимательно осмотреть остатки абажура, раскачивающегося под потолком, и невольно вскрикнул. Его голова, подобно шарику на резинке, описала полукруг и, пребольно ударившись о потолок, вновь очутилась на плечах своего владельца.
"Что за дьявольщина?"
Марий Феоктистович снова лег, пытаясь привести мысли в порядок.
Собственно говоря, что произошло? Каким‑то необъяснимым образом его руки и шея приобрели способность неограниченно удлиняться. Но почему?
Он зажал пальцы левой руки зубами и растянул их на добрых полметра.
Разжав зубы, Стригайло убедился, что пальцы с легким щелканьем вернулись в нормальное состояние. Казалось, что они сделаны из очень мягкой резины.
Помедлив немного, Стригайло выпростал правую ногу из‑под одеяла и рывком вытянул ее по направлению к противоположной стене. Босая ступня мягко шлепнулась о цветастые обои и вернулась назад, преодолев расстояние в пять метров.
"Странно", ‑ подумал Стригайло.
Следует сказать, что наш герой, как человек практический, был начисто лишен воображения. Не далее как вчера, беседуя во время обеденного перерыва с сослуживцами, он похвалялся тем, что в жизни не брал в руки галиматьи, которую изволят писать фантасты, потому что предпочитает пойти в кино посмотреть хороший фильм, чем забивать себе голову всякими идиотскими выдумками.
Черт знает что! Надо же, чтобы такая дичь случилась именно с ним!
Да и вообще, что это все может означать?!
Впрочем, потренировавшись некоторое время, Марий Феоктистович убедился, что, не делая резких движений, он все же может управлять своими членами. Ему даже удалось сделать несколько осторожных шагов по комнате. Как будто все было в порядке. Однако, когда он повернул шею, чтобы взглянуть на часы, стоявшие у изголовья кровати, его голова вновь метнулась по комнате, сбив с полки фарфорового слоника.
"Фантасмагория!"
Самым удивительным было то, что при всем этом мир, окружавший Мария Феоктистовича, отнюдь не потерял присущих ему черт объективной реальности.
Об этом свидетельствовали хотя бы стрелки часов, настойчиво напоминающие, что пора отправляться на службу.
Стригайло с превеликой осмотрительностью, избегая резких движений, оделся, расчесал перед зеркалом волосы и, осторожно ступая, вышел на улицу, настолько расстроенный, что даже забыл попить чаю.
На трамвайной остановке толпилось много людей. Большинство из них были постоянные утренние попутчики, давно примелькавшиеся лица, как всегда напряженные и озабоченные перед битвой за посадку.
Все шло как обычно. Уже вихрастый юноша, упершись углом чемоданчика в пах Стригайло и локтем левой руки в грудь девушки со взбитой прической, расширял плацдарм для наступления, уже толстяк с вечно невыспавшейся физиономией, пыхтя, пробирался по чужим ногам, уже были высказаны первые лестные замечания в адрес отцов города, добиравшихся в присутственные места на персональных машинах. Словом, налицо были все признаки того, что через несколько секунд автоматически открывшиеся двери примут в лоно трамвая новую партию бедолаг.
Обеспокоенный утренним происшествием, Марий Феоктистович упустил свое обычное место на стоянке, откуда он уже восемь лет, подобно вратарю, бросающемуся за мячом, прыгал, чтобы ухватиться за спасительный поручень.
Кажется, сегодня, вдобавок ко всем свалившимся на него бедам, еще грозило опоздание на службу со всеми вытекающими из этого чрезвычайного происшествия последствиями.
Так и есть! Теперь нашему герою оставалось только наблюдать, как поток счастливцев бурлил у входа, опровергая представление о непроницаемости, выдуманное чудаковатыми старичками, разъезжавшими всю жизнь в допотопных каретах.
Сделав последнюю отчаянную попытку достичь заветной двери, Стригайло вытянул правую руку и ‑ о чудо! Сначала длинная, как пожарный шланг, рука ухватилась за поручень, а затем, поднявшись над толпой, Марий Феоктистович шагнул через головы прямо в трамвай.
Еще в ушах Стригайло звучали недвусмысленные эпитеты, из коих "паразит"
был самым мягким, когда, влекомый законами механики сыпучих тел, он оказался протиснутым вовнутрь вагона.
Действуя скорее импульсивно, чем сознательно, Марий Феоктистович метнул правую длань с трехкопеечной монетой по направлению к кассе. Послушно выполнив маневр, рука пролетела над головами пассажиров и, изящно изогнувшись, произвела все необходимые манипуляции по оплате проезда.
Черт побери! Оказывается, новое свойство конечностей Стригайло таило в себе и кое‑какие преимущества, недоступные простым смертным.
‑ Граждане! Передайте деньги, ‑ прерывающимся голосом произнес толстяк.
‑ Разве вы не видите, что я стою боком? ‑ отозвалась девушка со взбитой прической. ‑ Передайте через того гражданина, вон у него какие длиннющие лапы!
Стригайло обмер. Человек здравомыслящий и скромный никогда не стремится стать объектом чрезмерно пристального внимания своих сограждан, даже если я этому существуют такие пустяковые причины, как прыщ на щеке или оторванная пуговица. Но превратиться во всеобщее посмешище из‑за такой бредятины...
‑ Правильно! ‑ раздались голоса попутчиков. ‑ Отрастил себе грабки, так пусть лучше билеты передает, чем шарит по чужим карманам.
Увы! В наш суровый и рационалистический век все чудеса "Тысячи и одной ночи" уже не могут никого удивить. Приземлившийся на улице большого города ковер‑самолет соберет несравненно меньше зевак, чем автомобиль новой марки, а сидящая на нем русалка будет удостоена внимания только в том случае, если она употребляет зеленую губную помаду или красит волосы в синий цвет.
Удивленный и обрадованный таким неожиданным безразличием окружающих к его уродству, Стригайло добросовестно собирал медяки и отрывал билеты, пока в положенное время не был вытолкнут из трамвая на нужной остановке.
Стригайло, небрежно махнув пропуском перед носом вахтера, в два шага осилил устланную ковровой дорожкой лестницу и за одну минуту до звонка форсировал дверь "Хипхоппроекта" под пристальными взорами административно‑общественного контроля.
В "Хипхоппроекте" велась настойчивая и непримиримая борьба с опозданиями. Для этого в вестибюле, рядом с кабинетом начальника, висела на стене двухметровая Доска позора, украшенная изображениями весело танцующих зеленых чертиков и водочных бутылок. Черное лакированное поле доски было разбито на полосы, из коих каждая соответствовала различной тяжести совершенного деяния. Фотографии правонарушителей, опоздавших на одну минуту, вывешивались в верхнем ряду и клеймились наравне с отщепенцами, потерявшими должный моральный облик, до трех минут ‑ во втором ряду и заслуживали презрения не меньшего, чем отцеубийцы, в третьем... впрочем, до третьего ряда никто в этом вертограде добродетелей еще не падал.
Повесив пальто на сложное сооружение, сваренное из газовых труб и водопроводной арматуры, Марий Феоктистович направился к своему чертежному щитку.
Теперь в его распоряжении было целых семь часов для того, чтобы обдумать все случившееся.
Здесь автор снова вынужден прервать повествование, дабы в самой решительной форме защитить своего героя от всяческих подозрений.
Стригайло отнюдь не был лентяем. Частое отсутствие работы было уделом всех сотрудников "Хипхоппроекта". Его руководители, люди предусмотрительные и дальновидные, давно пришли к мудрому заключению, что чем меньше будет построено машин по сотворенным ими чертежам, тем лучше и для них, и для государства.
Однако из этого не следует, что в "Хипхоппроекте" ничего не делали. Там все было подчинено суровому плану, о чем свидетельствовали хотя бы регулярно выплачиваемые премии, а также солидный штат плановиков и экономистов, неустанно пополняемый из числа чад и домочадцев тех, кому волею судеб было предназначено судить о деятельности "Хипхоппроекта".
Хотя все трубадуры плана находились еще в том нежном возрасте, когда разочарование от ничем не восполнимого перерыва между окончанием школы и третьей неудачной попыткой сдать экзамен в вуз может быть компенсировано только достаточно весомым окладом, ими сообща был разработан новый метод планирования, далеко оставивший позади все известное науке в этой области.
Попросту говоря, они включали в план на следующий месяц только то, что было уже выполнено в предыдущем.
При такой системе могло произойти что угодно: желтый карлик, вокруг которого мотается наша злополучная планетка, ‑ вспыхнуть сверхновой звездой, испепелив все на расстоянии многих парсеков; вал всемирного потопа ‑ обрушиться на твердь земную; полчища аламасов ‑ спуститься со снежных вершин в отчаянной попытке добиться признания наукой факта их существования, ‑ все равно: план "Хипхоппроекта", составляющий основу благосостояния его подданных, был бы выполнен.
Все же нет ничего на свете, что бы не имело конца.
Это относится даже к работе над неосуществимыми проектами.
В грозные часы подписания последних чертежей, когда костлявая рука Возмездия уже нависала над всеми вместе и каждым по отдельности, взоры и надежды были обращены к обитой кожей двери, из‑за которой доносился рокочущий бас главного инженера. Тогда смолкали разговоры, резко сокращалось число курильщиков в коридоре и даже футбольные болельщики, пользующиеся во время бесконечных дискуссий у доски с таблицей розыгрыша кубка почти дипломатической неприкосновенностью, откладывали обсуждение забитых мячей и ходили на цыпочках. Ибо каждый из граждан "Хипхоппроекта", от несмышленыша‑плановика до убеленного сединами начальника отдела разных механизмов, знал, что творится за этой дверью.
И только когда в конце дня оттуда вырывался окутанный клубами табачного дыма заказчик, подмахнувший акт о списании убытков, все облегченно вздыхали, жизнь в институте входила в нормальное русло и начиналась работа над новым проектом.
Впрочем, вернемся к нашему герою.
Чертежные станки были расставлены в конструкторском бюро таким образом, что каждый из сотрудников был надежно защищен от нескромных взглядов своих коллег. Что же касается начальника бюро ‑ Софрона Модестовича Дундукова, то хитроумная загородка из шкафов с чертежно‑технической документацией, скрывающая его стол, служила верным барьером от наглого любопытства, гарантирующим сохранение тайны постоянных занятий шефа.
Дело в том, что начальник Мария Феоктистовича вступил в тот возраст, который не без оснований часто сравнивают с бабьим летом.
Согретая обманчивым теплом последних сентябрьских дней душа главы конструкторов жадно тянулась ко всему, что будило воспоминания о безвозвратно минувшей весне. Неудивительно поэтому, что в личных обязательствах Дундукова неизменно присутствовал один и тот же пункт, по которому умудренный опытом старец брался повысить квалификацию чертежницы Сонечки ‑ очаровательного, шаловливого подростка, недавно принятого в лоно "Хипхоппроекта".
В тот момент, когда расстроенный Стригайло усаживался на свой табурет, в клетке Дундукова уже была Сонечка. Правая рука шефа небрежно делала карандашом пометки на чертеже, тогда как левая...
Нет! Не нужно, читатель, нарушать элементарные нормы скромности.
Достаточно сказать, что жаркий румянец на смуглых щечках, трепещущие губы, смелый изгиб стана и приглушенное хихиканье вовсе не были следствием замеченных начальником огрехов в простановке размеров и знаков обработки на чертеже.
Прочь, нечистый! Тебе не удастся увлечь меня в зыбкий и обманчивый мир искрящихся глаз и томных вздохов. Сейчас... Я выпью воды, и мое перо вновь станет подобным скальпелю хирурга...
Избавленный от соглядатаев, Марий Феоктистович самым тщательным образом принялся за исследование своего тела. Сначала он вытянул руку и коснулся ею потолка, затем, встав с табурета и держась руками за два чертежных станка, проделал ту же операцию, махнув правой ногой. Нет, это не бред.
Подошва Стригайло оставила вполне вещественный след на потолке.
Несколько минут он сидел в глубоком раздумье, не зная, что предпринять.
Затем, вытянув шею, с трехметровой высоты окинул взором долы "Хипхоппроекта". В углу, около окна, двое конструкторов резались в "шестьдесят шесть". Прыщавая девица в своем закутке, закрыв рот рукой, тихо ржала над "Крокодилом". Далее руководитель группы крепежных деталей решал кроссворд.
Стригайло еще напряг шею и заглянул за заветные шкафы ‑ в святая святых конструкторского бюро.
Не будем строго судить нашего героя, ибо вид молодой лозы, доверчиво обвившей ствол столетнего дуба не может не тронуть даже самое черствое сердце. Не удивительно поэтому, что Марий Феоктистович, забыло собственных бедах, застыл в неудобной, напряженно позе на добрый десяток минут.
Неизвестно, чем бы кончилось наше повествование если бы не предательская пыль, скопившаяся на шкафах. Стригайло сделал глубокий вздох и оглушительна чихнул.
‑ Ой, что это?! ‑ воскликнула Сонечка, отпрянув о своего патрона.
Ее руки вспорхнули вверх в том очаровательном жесте, каким, вероятно, еще прародительница человеческого рода оправляла прическу после грехопадения.
‑ Это... я, ‑ сказал растерявшийся Марий Феоктистович.
‑ Стригайло!!! ‑ В голосе Дундукова была медь, во взгляде ‑ блеск обнаженного клинка. ‑ Вы что ту делаете?! Я вас не вызывал!
‑ Простите, ‑ пробормотал вконец смешавшийся Стригайло, ‑ я так...
просто... с утра плохо себя чувствую.
‑ Тогда возьмите увольнительную и идите к врачу, а не нарушайте трудовую дисциплину. Я буду вынужден поставить о вас вопрос перед Кириллом Мефодиевичем.
‑ Нахал! ‑ добавила оправившаяся Сонечка. ‑ Подлая харя!
‑ Хорошо, ‑ уныло произнес Марий Феоктистович, ‑ если не возражаете, я возьму увольнительную.
Легче узнику Синг‑Синга вырваться на волю, трехлетнему ребенку разжать смертельную хватку удава, чем сотруднику "Хипхоппроекта" в рабочее время покинуть стены института. Если к таким пустякам, как многолетнее безделье на рабочем месте, администрация относилась со снисходительным благодушием, то всякая попытка отпроситься на час‑другой для устройства личных дел или по недомоганию всегда была связана с преодолением ряда преград.
Сначала жаждущий увольнения должен был заполнить специальный бланк, в котором путем тщательно подобранных вопросов не оставалось ни малейшей лазейки симулянтам и лентяям. Затем, получив увольнительный лист, следовало зарегистрировать его в бухгалтерии на предмет соответствующих вычетов из зарплаты, после чего наступала главная часть процедуры подписание увольнительной высшим начальством.
Правом подписи увольнительных пользовались всего два лица в институте начальник и главный инженер. Однако начальник, человек пожилой и умудренный опытом, давно постиг всю тщетность человеческих усилий изменить что‑либо в подлунном мире. Брови его были всегда сурово насуплены, пиджак осыпан пеплом, а мозг постоянно пребывал в состоянии сладчайшего сна, тщательно оберегаемого секретаршей. Всеми прозаическими делами в институте ведал главный инженер, имевший неограниченные полномочия действовать "от имени и по повелению".
Вообще, разделение функций между двумя руководителями было подобно отношениям между статуей тибетского божка и далай‑ламой или святой троицей на небесах и папой римским на земле. Словом, пребывающий в состоянии небытия верховный вождь института был не более чем символом, укрепляющим власть, "аще от бога данную".
Выполнив все предварительные формальности, Стригайло робко просунул голову в дверь кабинета.
‑ Можно к вам, Кирилл Мефодиевич?
Главный инженер прервал разговор с четырьмя автолюбителями, посвященный оценке различных способов заливки антифриза в радиатор, и с неудовольствием взглянул на вошедшего.
‑ Не нужно ко мне заходить, когда у меня сидят люди, ‑ мягко ответил он, ‑ у меня ведь есть телефон.
Стригайло ретировался.
Выждав минут сорок, он подошел к телефону и набрал номер.
‑ Да?! ‑ раздался в трубке энергичный голос.
‑ Простите, Кирилл Мефодиевич. Вас беспокоит Стригайло.
‑ Я занят! ‑ Послышались короткие частые гудки.
Протомившись еще около часа, Марий Феоктистович поймал в коридоре секретаршу, направлявшуюся с подносом, уставленным стаканами чая, в кабинет главного.
‑ Узнайте, Мариночка, скоро ли они там?
Он успел просмотреть всю доску приказов, пока Марина вновь появилась в коридоре с большим пакетом окурков.
‑ Ну, как?
‑ Еще до дорожных происшествий не дошли, так что, наверное, часа на три‑четыре.
Между тем под сводами "Хипхоппроекта" начало твориться нечто странное.
Еще так же в кругах его сновали озабоченные люди, по‑прежнему в местах, для сего отведенных, толпились оживленные курильщики, все с той же страстностью велись дебаты у таблицы игр, но опытный глаз стратега мог бы различить в этих, казалось бы случайных, скоплениях и передвижениях некую закономерность, обозначаемую во всех армиях мире термином "накопление сил для атаки". Дело в том, что куда бы ни направлялось за последние пять минут все сущее в "Хипхоппроекте", оно неизменно приближалось к некоему тайному рубежу, отделявшему их обиталище от остального мира. Короче говоря, близился час обеденного перерыва.
Не успела еще стрелка электрических часов замкнуть контакт звонка, как мощная лавина воителей, стремительности которой позавидовал бы сам Чингисхан, ринулась на штурм столовой.
В течение ничтожных долей секунды опустели раздевалки, курительные комнаты и уборные, и только за несколькими дверями, обитыми темной кожей, продолжалась размеренная, трудовая жизнь.
Вообще, если господь бог, озабоченный предстоящей свалкой во время Страшного Суда, послал бы архангела Гавриила в "Хипхоппроект", чтобы заблаговременно отсеять полезные злаки от плевел, крупицы золота от обманчиво блестящего в лучах солнца песка ‑ словом, отсортировать души, достойные райских кущ, от тех, кому предназначено выполнить скромную роль ершей в тройной ухе, варящейся в котлах ада, его посланцу было бы достаточно взять с собой самые обычные часы. Вся сложность иерархии "Хипхоппроекта"
становилась понятной наблюдателю, вооруженному современными представлениями о четырехмерности окружающего нас мира.
Все лица, свободные от тягот табельного учета, различались по времени их обеденного перерыва. Чем выше в табеле о рангах стоял какой‑либо деятель, тем позже он отправлялся утолять голод. На вершине этой лестницы стоял начальник учреждения, добровольно лишавший себя пищи, ибо от времени обеда главного инженера до закрытия столовой даже мышь не успела бы проглотить кусочек сала.
Так как допустимые перерывы между принятием пищи в человеческом организме ограничены природой, то те, кто по служебному положению были вынуждены трапезовать слишком поздно, пользовались правом более позднего прихода на службу. Что же касается окончания рабочего дня, то, если серая масса, представляющая собой опору в "Хипхоппроекте", устремлялась вниз по лестнице "с последним коротким сигналом", цвет оного учреждения задерживался на работе настолько, насколько того требовало присущее каждому живому существу стремление общаться с себе подобными.
На этих вечерних ассамблеях, где блестки юмора были подобны пузырькам газа в бокале шампанского, только одна лишь фигура начальника напоминала собравшимся о служебном долге, потому что сей муж был от природы глуховат и косноязычен, а длительное пребывание на посту заведующего образцово‑показательной баней приучило его смотреть на собеседника таким взглядом, словно он через одежду ясно видел кожу, пораженную грибковыми заболеваниями.
...Подхваченный бурным потоком, Стригайло был быстро вынесен на проспект, омывавший гранитное подножие "Хипхоппроекта".
Оглядевшись по сторонам, Марий Феоктистович вскочил в подошедший трамвай, надеясь использовать обеденный перерыв для посещения поликлиники.
У кабинета хирурга велась обычная дискуссия о сравнительных достоинствах и недостатках живой очереди по сравнению с порядковым номером, выдаваемым регистратурой. Обладатели двузначных номеров яростно ратовали за демократическое равенство в той старейшей общественной формации, которая обычно именуется "хвостом". Счастливчики же, захватившие первые номера, находили неопровержимые доводы преимуществ упорядоченной системы приема больных. В общем, как всегда в подобных случаях, голоса разделились, и только появившаяся в последний момент кикимора в желтой кофте и с губами, выкрашенными в фиолетовый цвет, требовала, чтобы ее пропустили первой, потому что ей не на прием, а просто врач ее посмотрит.
К тому времени, когда Стригайло перешагнул заветную дверь, в коридоре уже никого не оставалось, а стрелки часов неуклонно приближались к окончанию обеденного перерыва в "Хипхоппроекте".
‑ Что у вас? ‑ спросил хирург, споласкивая руки под краном.
‑ Видите ли... ‑ Стригайло запнулся. ‑ В общем... руки, ноги и шея.
‑ Так много? ‑ На лице врача появилась сардоническая улыбка, способная заставить покраснеть самого злокозненного охотника за бюллетенями.
‑ Да вот... ‑ Стригайло вытянул левую руку и коснулся ею стены. ‑ И  еще... ‑ Он потерся лбом о потолок.
‑ Понятно. ‑ Врач бросил строгий взгляд на прыснувшую со смеху сестру. ‑ Раздевайтесь!
Закончив осмотр, он придвинул к себе медицинскую карту.
‑ Вывихи, переломы были?
‑ Нет.
‑ Возьмите! ‑ Он протянул рецепт. ‑ Будете втирать скипидар со свиным салом. Перед сном можно спиртовой компресс на шею.
‑ Простите, ‑ робко сказал Стригайло, ‑ все это так необычно, может быть, вы...
‑ Ничего необычного тут нет, ‑ перебил его хирург, совершая ритуальное омовение. ‑ Известно, что мышечная ткань обладает значительной эластичностью. Змеи и черви способны произвольно менять свою длину.
Впрочем, вы кем работаете?
‑ Конструктором.
‑ Ну что ж, это не должно мешать вашей работе. Больничных листов по таким поводам мы не выдаем. Попросите зайти следующего.
‑ Еще один симулянт! ‑ услышал Стригайло, закрывая за собой дверь.
Он взглянул на часы. Возвращаться в "Хипхоппроект" уже не имело смысла.
Марий Феоктистович, махнув рукой, отправился домой.
:Мышечная ткань, мышечная ткань... Космолетчики и астронавты, разведчики Вселенной, исследователи исчезнувших цивилизаций, не берите с собой в сверхдальний рейс антропометрические таблицы и принадлежности для реставрации скелетов. Не устраивайте дискуссий по поводу найденной банки из‑под свиной тушенки, ‑ она могла быть там оставлена вашими предшественниками ‑ представителями иной галактики. Подо льдом остывших планет, под пеплом вулканических извержений, в развалинах затонувших городов, в тайниках бомбоубежищ ищите квинтэссенцию культуры обитавших там разумных существ. Ищите энциклопедические словари!
Мифология и последние достижения ядерной физики, памятники культуры и географические сведения, вымершие животные и лекарственные препараты, произведения искусства и великие полководцы, данные о производстве мыла и типы боевых кораблей ‑ все это тщательно перемешано и плотно упаковано в нескольких страницах нонпарели.
...Мышечная ткань, мышечная ткань...
Богиня плодородия Ма и магнезия жженая, Майкельсона опыт и макинтош, страницы, где межа соседствует с межпланетными полетами, а Микеланджело с Михалковым, москиты, мотыга, мутуализм, мышцы!
Ничего утешительного для себя в статье о мышцах Марий Феоктистович не нашел. Даже сведения о том, что М. иннервируются центробежными и центростремительными нервными волокнами, а поперечнополосатые М.
окружены плотной соединительнотканой оболочкой ‑ фасцией и при помощи сухожилий прикрепляются к костям скелета, никак не объясняли трюков, которые выкидывали М. нашего героя.
Статья о змеях тоже не давала ответа на интересующий его вопрос.
Все сведения о червях, очевидно, должны были находиться в еще не вышедшем томе.
Стригайло захлопнул словарь и лег на кровать, так и не уразумев, что же с ним случилось.
"Может быть, это просто мне снится?"
Он вытянул шею и, не вставая с кровати, высунул голову в открытое окно.
Марий Феоктистович увидел облупившуюся штукатурку наружной стены, играющих во дворе ребятишек и ощутил специфический запах, источаемый пустыми бочками, сваленными у склада рыбного магазина. Такого во сне не бывает.
Стригайло в отчаянии заскрипел зубами. Ему казалось, что он сходит с ума.
Пролежав еще с полчаса, он решительно встал и направился в переднюю к телефону...
Всякий мужчина не прочь похвастать перед приятелями своими успехами, но если ему нужно пожаловаться на жизненные неудачи, то он обязательно ищет собеседницу.
Женщины ‑ лучшие слушательницы в таких случаях. Возможно, этому способствует выработавшаяся у них годами привычка обдумывать во время всякого разговора фасон нового платья, а может быть, просто знаки сочувствия, которыми нас награждают... Опять не то! Извините старика.
Итак, к делу!
‑ Ты не ошибся?
‑ Нет. ‑ Стригайло протянул руку и сорвал лист плюща, обвивающего балкон третьего этажа.
‑ Дяденька, достань звездочку, ‑ попросил наблюдавший за ними малыш.
‑ А у врача ты был?
‑ Был.
‑ Ну и что?
Марий Феоктистович пожал плечами.
‑ Что он сказал?
‑ Скипидар со свиным салом и спиртовой компресс на шею.
‑ Почему на шею?
Стригайло молча вытянул шею. Его голова оказалась на уровне крыши.
Прогуливавшийся там рыжий кот, испуганно фыркнув, кинулся наутек.
‑ Вот дает! ‑ восторженно воскликнул малыш. ‑ А ну еще!
Из серых глаз покатились слезы.
‑ Не надо, Муся! ‑ Стригайло обнял узкие, вздрагивающие плечи. ‑ Может быть, это пройдет.
‑ Не пройдет! Я думала, что у нас все будет как у людей, а тут...
‑ Что же ты предлагаешь?! ‑ В голосе Стригайло появились раздраженные нотки.
‑ Пойдем в кино, ‑ с железной последовательностью предложила Муся.
До начала сеанса оставалось еще много времени, и они сели в фойе у столика с журналами.
Разговор не клеился. Марий Феоктистович рассеянно листал журнал. В статье, озаглавленной ПРОБЛЕМЫ ПОЛА, доказывались неоспоримые преимущества пластиковых плит перед дубовым паркетом. Далее подводились итоги дискуссии о том, какой должна быть квартира в кооперативном доме. Оказалось, что более половины архитекторов считают удобство, дешевизну и долговечность главными и непременными качествами новых проектов.
Муся просматривала листовку о гриппе, в которой доводилось до сведения населения, что посещение зрелищных мероприятий, и в первую очередь кинотеатров, чревато бурным распространением этой опасной эпидемии, несущей тяжкие и порой неизлечимые последствия для организма.
Молчание становилось тягостным.
К счастью, раздался звонок, двери зрительного зала распахнулись.
Пока на экране шло перечисление голливудских звезд, снимавшихся в фильме, а мужественный голос диктора разъяснял зрителям, что замыслы режиссера совершенно не соответствуют тому, что им придется увидеть, Стригайло, воспользовавшись темнотой, вновь принялся за исследование своего многострадального тела. Сначала он вытянул правую руку и пустил ее вдоль прохода. В конце ряда раздался женский визг, и Марий Феоктистович, почувствовав увесистый удар по пальцам, быстро отдернул руку назад.
Затем, помедлив немного, он осторожно начал вытягивать шею. В зале поднялся топот и свист. Стригайло взглянул на экран и обмер. Его тень, с нелепо оттопыренными ушами, занимала добрую половину кадра. Он попытался вернуть шею в нормальное состояние, но там что‑то щелкнуло, и мышечная ткань нашего героя решительно отказалась подчиниться всем стараниям своего владельца сократить ее до нормальных размеров.
В отчаянии Марий Феоктистович начал дергать головой, и шум в зале усилился.
‑ Гражданин, перестаньте хулиганить! ‑ раздался голос сзади.
Стригайло сделал еще одну отчаянную попытку, и его голова вновь вернулась в исходное положение. Это сопровождалось звуком, похожим на пистолетный выстрел.
К сожалению, уже было поздно. В зале зажегся свет. К месту происшествия спешила билетерша в сопровождении сержанта милиции...
Сообщив представителю органов поддержания общественного порядка дату и место своего рождения, социальное происхождение, домашний и служебный адреса, Марий Феоктистович вышел на улицу. В его ушах все еще звучали прощальные слова Муси: "Больше не смей показываться мне на глаза!
Слышишь, урод проклятый?!"
Когда Марий Феоктистович спустя два дня зашел в красный уголок, там уже заканчивались последние приготовления к предстоящему собранию.
Под сенью огромного транспаранта, на котором вязью было начертано:
"Мы рождены, чтоб сказку сделать былью", перед неким подобием алтаря стоял стол, покрытый бархатной скатертью.
Поскольку транспарант и алтарь служили образцом наглядной агитации в "Хипхоппроекте", автор не может ограничиться простым упоминанием о них.
Итак, читатель, пока мелкая сошка расставляет стулья, а люди посолиднее делают последние затяжки в коридоре, подойдем поближе к этому творению духа ищущего и созидающего.
Идея универсального лозунга, который бы не только никогда не шел вразрез с тематикой проводящихся кампаний и знаменательных дат, а, наоборот, так сказать, корреспондировал бы им, родилась в рационалистическом мозгу Геннадия Болтового, начальника группы крепежных деталей и бессменного председателя месткома "Хипхоппроекта".
Нужно сказать, что это удалось ему как нельзя лучше. Недаром при обсуждении проекта лозунга сам Кирилл Мефодиевич снисходительно заметил, что в нем сочетается героика повседневных дел с устремлением ввысь, свойственным началу космической эры.
Правда, мобилизованные для малеваний транспаранта студенты‑практиканты то ли из озорства, то ли по недосмотру вместо слова "былью" написали слово "пылью", отчего текст принял недвусмысленно местный колорит, характерный для всего, что рождалось в стенах "Хипхоппроекта".
Уже давно с помощью лезвий для безопасных бритв и малярной кисти был восстановлен истинный смысл лозунга, а зубоскалы‑студенты, получив дипломы, разбрелись по свету, но все еще предательское, похожее на арку портального крана "п" проступало на красном шелке, как бы олицетворяя собой незыблемость того, что, как известно, не вырубишь топором.
Второе сооружение представляло собой доску, разделанную под орех и снабженную надписью: "Лучшие люди "Хипхоппроекта". Именно люди, а не работники, читатель, потому что при обсуждении кандидатур достойнейших из достойных учитывается не только их скромный вклад в общее дело "Хипхоппроекта", но и вся неповторимо сложная мозаика чувств, устремлений и поступков, из которых складывается понятие личности.
Двухметровая доска с фотографиями лучших экземпляров человеческой породы, обрамленная гирляндами разноцветных елочных лампочек, помещалась в ликвидированном дверном проеме.
По возвращении из отпуска всеобщая любимица Сонечка украсила эту витрину людских добродетелей специально привезенными ветками лавра.
Теперь в пряном запахе маринада особо значительно выглядела лысая, сморщенная голова старого боровика Дундукова, слева от которого красовалась аппетитная сыроежка ‑ Сонечка, а справа ‑ бледная поганка Анфиса Онуфриевна Уздечкина, являвшая собой по прихоти законов генетики некий узел всех многочисленных родственных связей сотрудников "Хипхоппроекта" и именуемая поэтому попросту "тетя Анфиса". Все это было окружено гарниром из прелестных волнушек, выросших под сенью многочисленных плановых подразделений института.
Впрочем, мы заболтались, читатель.
Поспешим же занять места в заднем ряду, пока руководство "Хипхоппроекта"
рассаживается за столом президиума.
Собрание открыл вступительной речью Геннадий Болтовой. По его предложению в обсуждение повестки дня были включены три вопроса:
1. Отчет о выполнении плана за прошедший квартал.
2 Зачтение приказа по сему поводу.
3. Персональное дело.
После краткой, но сложной процедуры, во время которой у присутствующих испрашивалось одобрение повестки в целом и проводилось поочередное голосование ее составляющих, а также выяснялось желание чем‑либо дополнить круг рассматриваемых вопросов, слово для доклада по пункту первому было предоставлено главному инженеру.
Что может быть выразительнее сухого языка цифр?! Доложив собранию, сколь достойно выполнен план во всех отделах, Кирилл Мефодиевич перешел к оценке деятельности руководимого им института в целом. До сведения членов профсоюза было доведено, что вследствие выполнения квартального плана на 112,36 процента наряду с достигнутыми успехами по новой технике, экономией электроэнергии, а также значительных неиспользованных резервов фонда зарплаты каждый винтик этой огромной и отлично слаженной машины может рассчитывать на весомую добавку к получаемой зарплате в соответствии с действующими премиальными положениями.
Воспламенив сердца холодным жаром чисел, главный инженер поблагодарил за внимание и скромно сел на место, поощряемый к дальнейшему благотворному служению обществу громкими аплодисментами.
Председательствующий бросил на него вопросительный взгляд и, уловив высочайшее соизволение, приступил к зачтению приказа.
Автор не будет утомлять внимание читателей пересказом этого документа, поскольку фотографии перечисленных в нем лиц красуются тут же под транспарантом. Достаточно только сказать, что благодарность, вынесенная Сонечке "за работу с полной отдачей", исторгла улыбку умиления даже у человеконенавистницы Уздечкиной.
Предполагал ли Марий Феоктистович, прислушиваясь к рокоту прибоя героических дел "Хипхоппроекта", что злополучная судьба готовит ему еще один удар? Нет, он целиком был погружен в невеселые думы и не вольно вздрогнул, услышав после слов "...персональное дело" свою фамилию.
С изумлением и горечью слушало собрание повесть о преступлениях Стригайло. Тут было все: и рапорт Дундукова о систематическом нарушении трудовой дисциплины, и наглый уход с работы без увольнительной записки, и хулиганские действия в кино.
Закончив, Болтовой обратился к Стригайло с предложением дать объяснения по поводу выдвинутых против него обвинений.
Но что же мог сказать он в свое оправдание? Под перекрестным огнем негодующих взглядов он и впрямь чувствовал себя закоренелым правонарушителем.
‑ Товарищи! ‑ Поперхнувшись, Марий Феоктистович закашлялся, что сразу поставило его в невыгодное положение. ‑ Кхе‑кхе‑кхе! Дело в том, товарищи, что.., в общем... со мной случилось нечто странное... я бы сказал, необъяснимое... В общем я начал... удлиняться.
‑ Громче! ‑ раздались голоса. ‑ Что вы начали, Стригайло?
‑ Удлиняться. ‑ Марий Феоктистович вытянул шею и помахал головой у самой люстры.
Возмущенный гул прокатился по красному уголку.
‑ Перестаньте паясничать, Стригайло! ‑ властным тоном оборвал его главный инженер. ‑ Вы не в цирке. Можете поберечь свои сказки для дурачков.
Мы сказкам не верим. Вашим сказкам не верим, ‑ добавил он, взглянув на транспарант.
Сконфуженный Стригайло сел.
‑ Так, ясно, ‑ сказал Болтовой. ‑ Переходим к выступлениям. Кто имеет слово?
Несколько минут он сверлил взглядом присутствующих, но на всех лицах была написана такая непоколебимая решимость не высказываться, пока помыслы руководства по сему вопросу не станут общим достоянием, что умудренный опытом председатель обратился к Дундукову:
‑ Может быть вы, Софрон Модестович, как непосредственный начальник?
Дундуков пожал плечами и снисходительно улыбнулся.
‑ Ну что же, видно, придется мне.
Неискушенному слушателю могло показаться вначале, что целью выступления Дундукова была защита Мария Феоктистовича от взваленной на него напраслины.
Однако, будучи опытным диалектиком, Софрон Модестович с таким искусством превращал каждый тезис в свою противоположность, что все сказанное во здравие работало за упокой. Преподнеся в заключение несколько двусмысленных комплиментов своему подчиненному, он развел руками и сокрушенно произнес:
‑ Платон мне друг, но истина мне дороже.
Теперь, когда сигнал был дан, уже ничто не сдерживало охотничьего инстинкта гончих.
Слово взяла Уздечкина.
‑ Сейчас, ‑ сказала она проникновенным голосом, ‑ много пишут о внутреннем мире интеллигентного человека. Известно ли вам, каков этот мир у Стригайло? Летом, когда большинство конструкторов работало на прополке, Стригайло добился освобождения, ссылаясь на ревматизм. Мы знаем теперь, что это был за ревматизм ‑ зловеще закончила она. При этом на ее лице было то брезгливое выражение, какое можно видеть на морде старой овцы, раздавившей копытом гадюку.
После энергичного, но маловразумительного выступления юноши, наделенного столь бурным темпераментом, что он глотал слова раньше, чем успевал их произнести, перед суровым ареопагом появилась Сонечка.
Ее речь была выслушана с глубоким вниманием и искренним сочувствием.
‑ Очень часто, ‑ начала она, потупив глазки, ‑ мы, не можем полностью раскрыть истинный характер человека, не зная его отношения к женщине.
Недаром великие писатели уделяли этому вопросу такое внимание. Мне кажется, что Стригайло... ‑ Стыдливый румянец покрыл ее щечки. ‑ Ну: словом...
во всякой женщине видит не товарища по работе, а: ‑ Тут она окончательно смутилась и села на место, всем своим видом показывая, как тяжело быть объектом домогательств грязного ловеласа.
‑ Кто еще имеет слово? ‑ спросил Болтовой.
‑ Хватит! ‑ раздались голоса. ‑ И так все ясно!
‑ Ну, Стригайло, ‑ взгляд председательствующего обратился к Марию Феоктистовичу, ‑ что вы скажете коллективу? Как будете жить дальше?
Потрясенный и раздавленный Стригайло взмахнул руками:
‑ Товарищи! ‑ И тут случилось нечто такое, о чем еще много лет спустя в "Хипхоппроекте" говорят шепотом, да и то только с близкими друзьями.
Левая рука Мария Феоктистовича метнулась вперед и, произведя изрядное замешательство в задних рядах, закончила свое странствие звонким ударом по лицу Уздечкиной, тогда как правая... Нет, честное слово, не хватает духа!
Есть вещи, перед которыми осквернение могил не более чем легкая забава. А тут... черт знает что такое! Достаточно было поглядеть на цвет "Хипхоппроекта", накрытый за столом президиума упавшим полотнищем бессмертного транспаранта, чтобы представить себе все дальнейшее.
Казалось, еще немного ‑ и пенящиеся валы гнева, ураган выкриков, буря негодования, вся мощь стихии человеческих страстей, обрушившаяся на многострадальную голову нашего героя, вырвутся за пределы красного уголка "Хипхоппроекта", и тогда...
Тут требовался кормчий куда более опытный, чем недоросль Болтовой, беспомощно барахтавшийся под словом "рождены".
‑ Ти‑хо!!
Только в часы суровых испытаний проявляются подлинные качества руководителя. Лишь истинное бесстрашие и твердая рука могут помочь ему смирить строптивых, ободрить малодушных, обезвредить смутьянов.
‑ Ти‑хо!!
Взгляни, читатель, на это нахмуренное чело, сверкающий взгляд и скрещенные на груди руки, прислушайся к стихающему гулу возгласов, и ты поймешь, чем отличаются укротители львов от простых любителей кошек и почему нам с тобой никогда не доверят тяжелую и почетную обязанность быть пастырями человеческих душ.
‑ Тихо! ‑ И вновь полные доверия глаза устремлены на главного инженера, вновь члены профсоюзной организации "Хипхоппроекта" готовы трезво и справедливо судить заблудшую овцу, одного из малых сих, не забывая о милосердии, но и не проявляя вредной мягкотелости.
‑ Вы кончили, Стригайло?
Марий Феоктистович кивнул.
‑ Тогда, ‑ главный инженер бросил снисходительный взгляд на вытиравшего потный лоб председателя, ‑ тогда будем считать работу собрания оконченной.
Все необходимые выводы мы сделаем в административном порядке.
На следующий день после собрания все помещения "Хипхоппроекта"
напоминали недра вулкана перед извержением. Однако этот вид тектонической деятельности вовсе не был связан с разоблачением Стригайло. Весть о предстоящей премии пробудила в толщах списочного состава страсти совсем иного рода. Просто каждый из работников института опасался, как бы его сосед не получил большую премию, чем он сам.
На этой почве стихийно возникали и распадались группировки и коалиции, писались подметные письма и коллективные заявления, велась непрерывная слежка за конкурентами.
Сонечка явилась на работу в платье на десять сантиметров короче нормы и безвозмездно расточала улыбки всем по очереди.
В коридоре какой‑то юродивый, закатив глаза и брызжа слюной, нес уже совершеннейшую чушь о трех миллионах, якобы выплаченных из премии бабушке Григория Распутина, предъявившей нотариально заверенное свидетельство об усыновлении ею Дундукова.
Под сенью лавровых венков билась в истерике Анфиса Уздечкина.
Придя утром на работу, Стригайло с радостью убедился, что все сослуживцы заняты делами более животрепещущими, чем обсуждение его физических и моральных уродств. Он прошмыгнул к себе за доску и, склонившись над столом, начал заполнять план‑графики по повышению срока службы и надежности механизмов, проектируемых в стенах "Хипхоппроекта".
Вообще это занятие напоминало историю о паже, не получившем жалования ни до, ни после того, как король приказал удвоить ему оклад.
Повысить на сорок процентов срок службы несуществующего механизма дело тонкое и требующее широкой фантазии, которой, как известно, наш герой был лишен полностью.
Он уже третий раз стирал резинкой многочисленные сведения об экономическом эффекте намеченных мероприятий и технических показателях, посрамляющих лучшие зарубежные образцы, когда секретарша сообщила, что его вызывают в отдел кадров.
Стригайло вздохнул и направился вниз по лестнице.
Дом, где протекала деятельность "Хипхоппроекта", был некогда подарен императрицей своему фавориту и посему находился под охраной учреждений, специально для того предназначенных.
Все заботы о сохранении здания были сосредоточены на его фасаде и заключались, главным образом, в периодической окраске векового гранита охрой. Этот цвет не без оснований считался историческим: во времена Аракчеева он был широко распространен для окраски казарм.
Что же касается внутренних помещений, то каждый из часто меняющихся руководителей "Хипхоппроекта", зная по опыту своих предшественников, сколь скоротечна людская слава вообще, а номенклатурного работника в частности, спешил воздвигнуть себе памятник в веках, внося коррективы в бессмертное творение прославленного зодчего.
О, мудрый Хеопс! Из всех геометрических фигур ты выбрал наименее пригодную для размещения в ней учреждений. Страшно подумать, что было бы, поставь ты по соседству со сфинксом сооружения прямоугольной формы, облегчающей установку перегородок.
Сколь бы ни различались по вкусам и характерам многочисленные руководители "Хипхоппроекта", их усилия неизменно были направлены на борьбу с лепными украшениями на потолках, мешающими рассечению барских покоев на фанерные клетки.
Как часто, после очередной смены управляющих, можно было видеть на высоких лесах хмурых дядек, вырубающих зубилами перси Дианы или колчан Амура. Неискушенного посетителя нередко приводил в дрожь вид прелестной нимфы, вынужденной удерживать меж бедер тяжелую люстру, или хитрого фавна, с любопытством заглядывающего через перегородку, отделяющую сектор надежности от машинописного бюро.
И все же под сводами "Хипхоппроекта" существовал маленький островок, куда не доносился стук молотков и треск перетаскиваемой мебели во время непрерывных перестроек и передислокаций боевых подразделений института. Это уединенное место было обиталищем Александра Хайлова ‑ начальника отдела кадров "Хипхоппроекта".
Однажды освоив захваченное помещение, Хайлов укрепил его столь фундаментально, что в случае необходимости мог бы выдержать в нем любую регулярную осаду. Венецианские окна кабинета хранителя личных дел были забраны тюремными решетками, двери красного дерева, некогда украшенные инкрустациями, оделись броневой сталью, а расположенный в стене старинный сейф скрывал от любопытных взглядов сокровеннейшие сведения о душах человеческих, доступные только владельцу кабинета.
Обезопасив свои владения от всяких попыток вторжения извне, распорядитель кадров отдал дань и отделке интерьера. Специально вызванная бригада маляров оклеила обоями панели из мореного дуба и побелила потемневший от времени дубовый потолок, а живописец‑самоучка, подкармливаемый месткомом, капитально отреставрировал висящую на стене картину, после чего холст, числившийся во всех справочниках бесследно исчезнувшим, действительно пропал навсегда.
Кроме любви к порядку и неусыпной подозрительности Хайлов обладал еще одним качеством, совершенно незаменимым в деле, которому он беззаветно служил уже более двадцати лет,‑ умением глядеть в глаза посетителям взором, абсолютно ничего не выражающим. Под этим взглядом василиска даже самые честные и мужественные люди испытывали непреодолимое желание пасть на колени и в написанной от руки в двух экземплярах исповеди покаяться в грехах, перед которыми побледнели бы даже деяния Балтазара Коссы, пирата, насильника и убийцы. Но так бывало только по утрам.
После заветного часа, когда обязательное постановление горсовета теряло свою силу и торговые организации предоставляли всем и каждому возможность вкусить от широкого ассортимента веселящих душу напитков, взор начальника отдела кадров являл такую бесшабашную лихость, такую лихую бесшабашность, такое проникновение в суть вещей и явлений, что иной рвач и летун, мечтавший найти успокоение в стенах "Хипхоппроекта", не успев раскрыть дверь, уже пятился назад, бормоча нечто совсем невразумительное насчет утерянной трудовой книжки.
Возле заветной двери уже томились двое сотрудников отдела стандартизации и типизации.
‑ У себя? ‑ спросил Стригайло.
‑ Здесь, но не принимает, ‑ ответил один из рыцарей типизации, прервав красочный рассказ о перипетиях вчерашнего матча, передававшегося по телевизору.
‑ Здесь, но еще лют, ‑ добавил второй. Стригайло сел на деревянный диван со спинкой, украшенной резными изображениями танцующих пастушек.
Стандартизаторы возобновили прерванный разговор.
Трудно представить себе, чтобы два человека, одновременно прочитавшие новый роман, многократно пересказывали его друг другу.
Субъекта, который, придя в гости, весь вечер излагает содержание всем известного фильма, больше в этот дом не приглашают.
Только дураки испытывают удовольствие, выслушивая давно известные им анекдоты.
Повторение ‑ один из трех китов, на которых с незапамятных времен незыблемо покоится тупость человеческая. Два других ‑ это привычка с апломбом судить о вещах, в которых ничего не смыслишь, и стремление во что бы то ни стало произносить больше слов, чем собеседник.
Если, руководствуясь здравым смыслом, исходить из предположения, что и киты должны на чем‑то держаться, то, по‑видимому, лучшей опоры, чем футбольный болельщик, для них не сыскать.
Существует новый тип болельщика ‑ болельщик‑лентяй, развалившийся в кресле, придвинутом к телевизору. Его беспокоит только одно ‑ запомнить наиболее хлесткие замечания комментатора, чтобы потом блеснуть ими перед сослуживцами. Это дает ему право на освященную годами традицию ‑ торчать большую часть рабочего дня в коридоре, бесконечно пережевывая тягучую, надоевшую всем жвачку из футбольных терминов и фамилий игроков, записанных на бумажке, хранящейся в кармане пиджака.
В "Хипхоппроекте" каждый, кто мог отличить штрафной удар от угловой подачи, пользовался особыми привилегиями, ибо руководство этого учреждения болело футбольным психозом в самой тяжелой форме. В дни матчей отменялись все мероприятия, пустели кабинеты, и даже самовольный уход с работы расценивался не как злостное нарушение трудовой дисциплины, а как особый вид молодечества, проступок, продиктованный страстью жаркой и неутолимой, вызывающей в сердцах ближних скорее снисходительное сочувствие, чем порицание.
Зато на следующий день коридоры института напоминали пчелиный улей в период медосбора.
И даже сам Кирилл Мефодиевич, проходя мимо орущей и яростно жестикулирующей толпы, снисходительно бросал:
‑ Эх вы, "зенитчики"! Не "зенитчики" вы, а мазилы!
Тогда какая‑нибудь отчаянная голова, содрогаясь от собственной смелости, вступала в игру:
‑ А вы тоже, Кирилл Мефодиевич, хороши, такой мяч взять не сумели!
И расцветали улыбки, как цветы лотоса на заре, и уже казалось, что стерты все графы штатного расписания и нет больше ни начальника, ни подчиненного, а есть двое бравых парней, отлично знающих, что к чему в спорте.
...Стандартизаторы уже по нескольку раз со смаком повторили друг другу все, что им было известно о футболе вообще и о вчерашней игре в частности, когда наконец распахнулась бронированная дверь и в коридоре возник Хайлов.
Болельщики вскочили.
‑ Здравствуйте, Александр Герасимович! ‑ сказал первый. ‑ Мы...
‑ Выделены, ‑ подхватил другой, ‑ для очистки...
‑ Прилегающей территории, ‑ добавил первый.
‑ А‑а‑а! ‑ Хайлов внимательно оглядел их с ног до головы. ‑ Фартуки и метлы получите в отделе снабжения. Прохожим под ноги не пылить, на провокационные вопросы ‑ кто и откуда ‑ не отвечать. В случае ин‑син‑дентов докладывать мне лично. Понятно?
‑ Будет понято! ‑ осклабившись, рявкнул один из эрзац‑дворников.
‑ Вы эти хохмочки бросьте! ‑ нахмурился Хайлов. ‑ Смотрите, как бы вместо всяких хиханек да хаханек не пришлось бы поплакать. Ясно?
‑ Никак нет!
‑ Так точно!
Развернувшись кругом, стандартизаторы направились к выходу.
‑ Фамилие, ‑ задумчиво сказал Хайлов, ‑ забыл спросить, как ихние фамилие, но ничего, узнаем.
Все штатные должности подсобных рабочих в "Хипхоппроекте" давно были заняты какими‑то бойкими девицами и никому не известными старушками, появляющимися только в день выдачи зарплаты. Так как молодая поросль кадров института была надежно защищена от привлечения к дворовым работам всяческими справками о неизлечимых недугах, то часто можно было видеть у старинного подъезда, украшенного колоннами, пожилых дворников с университетскими значками, предательски высовывающимися в пройму фартука, или интеллигентного вида грузчиков, безмятежно читающих Лукреция Кара в кузове самосвала.
Проводив подозрительным взглядом марширующих строевым шагом инженеров, Хайлов повернулся к Марию Феоктистовичу.
‑ Я Стригайло, ‑ робко сказал тот, ‑ мне передали...
‑ А, Стригайло! Подождите здесь.
Марий Феоктистович просидел еще полчаса, пока в коридоре вновь не появился дожевывающий что‑то на ходу Хайлов.
‑ Зайдите, Стригайло, ‑ сказал он, вытирая ладонью губы...
Автор не считает себя вправе разглашать то, что происходит за окованными сталью дверями, и предоставляет все происшедшее в кабинете Хайлова воображению читателя. Достаточно сказать только, что уже через двадцать минут Марий Феоктистович, держа заполненный обходной лист, именуемый в просторечии "бегунком", стоял перед закрытым окошком кассы.
В целях экономии рабочего времени сотрудников "Хипхоппроекта" все виды выплаты денег производились только после окончания трудового дня, и нашему герою не оставалось ничего другого, как прогуливаться мимо большого плаката, украшавшего стену кассы.
На плакате был изображен упитанный, розовощекий младенец со скакалкой.
На заднем плане художник нарисовал мужчину томного вида, который, изящно согнув локоть, преподносил пышногрудой красавице букет цветов, принимая от нее взамен бутылку с томатным соком.
Содержание плаката было разъяснено в стихах:
Я не проливаю слезы, Только прыгаю прыг‑скок!
Нынче папа мой тверезый, Покупает маме розы, Пьет один томатный сок.
Картина принадлежала кисти все того же живописца‑самоучки. Стихи написала местная поэтесса Элеонора Свищ.
Внизу, с соответствующими иллюстрациями, указывалось, какое количество продуктов можно купить вместо пол‑литра водки. Выходило совсем немного, еле набиралось на закуску.
Прошло еще часа три, прежде чем выучивший наизусть стишок и подавленный изобилием благ, которое несет каждому здравомыслящему человеку трезвый образ жизни, Стригайло сдал пропуск и получил причитавшиеся ему в окончательный расчет деньги.
Теперь действительно нужно было решать, как жить дальше.
Как жить дальше?
Отвергнутый любимой, осужденный товарищами, изгнанный с работы, Стригайло не раз задавал себе этот вопрос.
Бесцельно бродя по улицам, он подолгу простаивал у бронзовых изваяний коней и мускулистых красавцев, пытаясь понять сокровенную тайну мышечной ткани.
Мышечная ткань...
Между тем кончились деньги.
Несколько раз, набравшись смелости, Марий Феоктистович подходил к дверям проектных институтов и конструкторских бюро, объявлявших по радио о вакантных должностях, но неизменно горькое сознание своей неполноценности заставляло его в решительный момент поворачивать назад.
Однажды, слоняясь без дела, он увидел перед собой круглое здание цирка.
"Вы не в цирке, Стригайло!" В его памяти вновь возникло все пережитое на собрании.
"Вы не в цирке, Стригайло! Поберегите свои сказки для дурачков!"
Усмехнувшись, Марий Феоктистович решительно толкнул дверь служебного входа.
В скупо освещенном коридоре пахло конским навозом и духами.
‑ Простите, ‑ обратился Стригайло к атлетического вида мужчине в тренировочном костюме, ‑ я бы хотел...
‑ О, это вы! ‑ сказал атлет. ‑ Имейте в виду, что, если все недоделки к субботе не устранят, я буду вынужден жаловаться!
‑ Очевидно, это недоразумение. Я...
‑ Ах, к чему эти оправдания! ‑ Собеседник Стригайло махнул рукой и зашагал дальше.
‑ Послушайте. ‑ Сделав огромный шаг, Стригайло тронул его за рукав. ‑ Я насчет работы. Кто у вас ведает набором артистов?
‑ По путевке?
‑ Н‑н‑нет.
‑ Какой жанр?
‑ Пожалуй, комический, ‑ неуверенно сказал Стригайло.
‑ Попробуйте поговорить с Пешно. Рафаил Цезаревич Пешно, вторая дверь налево.
Стригайло просунул голову в полуоткрытую дверь.
‑ Разрешите, Рафаэль Цезаревич?
‑ Меня зовут Рафаил, ‑ недовольно поморщился маленький человечек с огненно‑рыжей копной волос. ‑ Рафаэль ‑ это обезьяна у Петруччио, а мое имя Ра‑фа‑ил. Ощущаете разницу?
‑ Ощущаю. Простите, Рафаил Цезаревич.
‑ Ничего, многие поначалу путают. Слушаю вас.
‑ Я бы хотел узнать насчет работы, ‑ робко сказал Марий Феоктистович.
‑ Что вы можете делать?
‑ Удлиняться.
‑ В каком смысле удлиняться?
‑ В прямом.
‑ В прямом? ‑ Пешно задумался. ‑ Ну что ж, пойдем посмотрим, как вы удлиняетесь в прямом смысле.
В это время распахнулась дверь и в комнату, прихрамывая, вошла высокая женщина со стандартным профилем богини. На плече у нее сидела старая, похожая на Альберта Эйнштейна сорока.
‑ Здравствуй, Рафик! ‑ сказала небожительница. ‑ У тебя есть чем приколотить каблук?
‑ Рррафик! ‑ насмешливо фыркнула сорока. ‑ Прриколотить!
Каварррдак, ‑ доверительно добавила она, взглянув на Стригайло умными влажными глазами, ‑ форррменный каварррдак!
‑ Подожди, я сейчас приду, ‑ сказал Пешно. Сорока взмахнула крыльями и перелетела на шкаф.
‑ Крррасота!
На арене известный комик отрабатывал падения с ударом головой о барьер.
На его затылке был укреплен микрофон, и гулкие хлопки разносились динамиком по пустому помещению.
‑ Ну? ‑ сказал Пешно.
Стригайло вытянул руки и ухватился за трапецию, висящую под куполом.
Рыжеволосый, прищурив один глаз, поглядел вверх.
‑ Так, теперь подтянитесь.
‑ Капитан, капитан, подтянитесь! ‑ продел комик. ‑ А что, Рафа, такая подача с ковра работает, а?
Пешно молча кивнул головой.
Однако подтянуться "капитану" не удалось. Руки растягивались, как резиновые.
Комик, разочарованно крякнув, снова начал тяпать головой о барьер.
‑ Да... ‑ Рафаил Цезаревич пожевал губами. ‑ А номер у вас отработан?
‑ Нет, но я думал...
Из‑за кулис выскочила маленькая белая собачка и, тявкнув несколько раз на Стригайло, умчалась обратно.
Пешно размышлял, запустив пальцы в шевелюру.
Откуда‑то издалека донесся торжествующий рев осла.
Ярким светом вспыхнул купол цирка. Взволнованно запела фанфара.
‑ Идея! ‑ В глазах Пешно горел огонь вдохновения. ‑ Мы на вас наденем фрак и цилиндр. Рука империализма. А в финале народы полуколониальных и зависимых стран отрубают эту руку и под марш проносят по арене.
‑ Как отрубают? ‑ упавшим голосом спросил Стригайло.
‑ Очень просто. Топорами или этими, как их... томагавками. Такой вариант проходит наверняка, а голый техницизм репертуарная комиссия нам не пропустит.
‑ Но дело в том... что она у меня не отрубается. Она... в общем...
живая.
‑ Совсем не отрубается?
‑ Совсем.
‑ Так что вы предлагаете?
‑ Видите ли... я думал... может быть, подавать снизу гимнастам разные принадлежности. Это наверное... будет работать.
‑ Цирковое представление, ‑ произнес лекторским голосом Пешно, ‑ должно воспитывать зрителя, а не играть на нездоровом любопытстве к физическим изъянам. К сожалению, я не могу больше тратить на вас время, Меня ждут. До свидания.
‑ Ну что ж, до свидания, ‑ вздохнул Стригайло.
Стоя на мосту, он вглядывался в мутные, лениво текущие воды Фонтанки.
Внезапно у него возникло желание...
Дочитав до этого места, иной не в меру ретивый критик отложит книгу и начнет накачивать чернила в поршневую авторучку.
"Да, ‑ скажет он, ‑ ни для кого не секрет, что у нас еще бытуют отрицательные явления, поскольку они являются результатом пережитков в сознании людей. Но разве, наряду с выдуманным автором "Хипхоппроектом", нет замечательных коллективов, действительно создающих новую технику? Как же автор сумел их просмотреть?! Сатира сатирой, но где положительный герой?
Стригайло?! Почему же тогда автор потенциально обедняет его духовный мир, принижая до уровня чувств и поступков "маленького человека", а не раскрывает характер Мария Феоктистовича в борьбе с бюрократизмом и очковтирательством?
Не представляют ли собой потуги автора жалкое эпигонство, поскольку и сама тема не нова? Достаточно вспомнить хотя бы известный рассказ Кафки, где человек превращается в насекомое.
Нет, ‑ скажет такой критик, ‑ путь, которым идет автор, это не широкая дорога к светлому будущему, а извилистая тропка, уводящая читателя неизвестно куда!"
Подождите, уважаемые критики! Не вострите раньше времени свои перья. Все вам будет, а насекомых никаких не предвидится. Имейте терпенье читать до конца.
Автор, верный принципу художественной правдивости, не может скрыть, что действительно в голове бедного Стригайло не раз появлялась мысль о самоубийстве. Он перестал стричься, отрастил бороду и перебивался случайными заработками на торговых складах и базах, где уровень механизации еще не достиг запланированного на последний год семилетки.
Как всякий слабовольный человек, попавший в беду, он быстро пристрастился к алкоголю.
Однажды вечером, сидя в скверике, он завел разговор с одним симпатичным старичком пенсионного возраста, втайне надеясь скорешиться с ним на "маленькою". Слово за слово, и неизвестно как получилось, что Стригайло открыл незнакомому человеку свою тайну, тщательно оберегаемую от людей.
На его счастье, симпатичный старичок оказался лучшим изобретателем в своем микрорайоне. Будучи на пенсии, он не терял связь с коллективом мастерской "Метбытремонт", где проработал сорок лет.
Старичок проявил самое теплое участие, отвел Мария Феоктистовича к себе домой, накормил и уложил спать, пообещав к следующему утру что‑нибудь придумать.
Действительно, не успел Стригайло на другой день проглотить вкусный завтрак, заботливо оставленный ему старичком, как тот явился, неся шарнирные протезы для рук, ног и шеи, собственноручно изготовленные им из самоновейших полимеров.
Шарниры были устроены таким образом, что ограничивали возможность членов Стригайло удлиняться сверх нормы, принятой в приличном обществе.
С этого дня бессовестная кокетка Фортуна вновь начала расточать ласки Марию Феоктистовичу.
Вот уже шесть лет, как он работает в проектной организации "Бумхлопмашина" и считается там одним из лучших конструкторов.
У него прелестная жена и двое очаровательных детей.
И только иногда по воскресеньям, когда детишкам удается уговорить папу показать, какая бывает шея у жирафа, Стригайло снимает шарниры и касается головой потолка. Однако, поскольку он живет в отдельной квартире, эти забавы являются его личным делом и никого не шокируют.
Дочь и сын обожают Мария Феоктистовича и очень жалеют, что родители запрещают им рассказывать в детском садике, какой у них замечательный папа.
Что же касается "Хипхоппроекта", то после статьи в газете, написанной симпатичным старичком, там произошло много изменений в системе подбора кадров и в методах руководства, а также значительно повысился уровень наглядной агитации.
И вообще все это произошло во времена давно минувшие.
Вот так‑то, товарищи критики!
МАСТЕР КОРОТКОГО РАССКАЗА  Его собственный путь в литературе, в рамках отмеренной ему жизни, был обидно коротким. В 1964 году Лениздат выпустил его первую книгу "Молекулярное кафе", в 1974 году мастера не стало. Всего несколько небольших книг рассказов успел он опубликовать при жизни. Теперь они издаются и переиздаются во многих странах и будут переиздаваться, потому что Илья Варшавский ‑ это особое явление в нашей научной фантастике.
Уже самые первые, опубликованные им в 1962 году, рассказы (Роби:
Рассказ‑шутка//Наука и жизнь. 1962. № 4. С. 102‑ 107; Дневник:
Юмореска//Звезда. 1962. № 7. С. 216‑217.) привлекли внимание читателей, а рассказ "Индекс Е‑81", напечатанный в том же году в журнале "Техника‑молодежи" (Индекс Е‑81: Научно‑фант.
рассказ//Техника‑молодежи.
1962. № 7. С. 22‑24.), получил премию на международном конкурсе писателей‑фантастов социалистических стран.
В 1963 году в сборнике "Новая сигнальная" (Москва, издательство "Знание") была опубликована подборка из шести рассказов И.
Варшавского.
Четыре из них ‑ "Ловушка", "Возвращение", "Сиреневая планета", "Внук"
вошли в раздел "Космос" этой книги. В послесловии к сборнику Е Брандис и В.
Дмитревский писали:
"Несмотря на свою литературную молодость, И. Варшавский ‑ писатель, имеющий отчетливо выраженную авторскую индивидуальность. Проявляется она прежде всего в афористичности изложения и иронических интонациях.
Каждый рассказ ‑ своеобразная логическая конструкция, доказывающая или отвергающая ту или иную гипотезу. Варшавский очень скуп в выборе изобразительных средств, лаконичен, избегает стилистических украшений. Беря за основу какой‑нибудь научный тезис, он доводит его до логического конца со всеми последствиями, которые могут показаться даже абсурдными... В любой новелле И. Варшавского эффект достигается неожиданной концовкой или заключительной ударной фразой, на которой, собственно, и держится весь замысел"
Высоко оценил первые рассказы И. Варшавского Станислав Лем. Он познакомился с ними в один из приездов в Москву в самом начале 1960‑х годов и сказал, что Варшавский в своих новеллах сумел сконцентрировать в лапидарной форме все основные проблемы и даже сюжеты научной фантастики того времени. В устах Лема, очень скупого на похвалы, это прозвучало как признание вступающего в литературу нового автора.
Следует подчеркнуть, что И. Варшавский пришел в фантастику в годы стремительного становления и взлета жанра и сразу был признан.
Конец 50‑х и 60‑е годы ‑ "звездный этап" в истории советской фантастики.
Его начало можно датировать точно: это 1957 год ‑ год опубликования "Туманности Андромеды" И. Ефремова и запусков первых искусственных спутников Земли. Великолепная утопия Ивана Ефремова не только сразу же приковала к себе внимание миллионов читателей, но и сыграла роль своего рода детонатора "цепной реакции", возродившей фантастику в нашей стране после почти четвертьвековых явных и скрытых гонений на нее.
И. Ефремов, став предтечей возрождения жанра, все первое послевоенное десятилетие оставался в одиночестве. Подобно исполинскому гранитному монолиту возвышался он над унылой равниной так называемой фантастики "ближнего прицела". Ее авторы ‑ В Немцов, В. Сапарин, В. Захарченко, В.
Охотников и другие ‑ прочно оседлали "крылатую мечту" об электрических тракторах и электробурах "счастливого завтра" и не пытались подняться над конформизмом и стереотипами, диктуемыми литературе бюрократической системой власти.
В середине 50‑х годов новая фантастика, вдохновляемая примером И.
Ефремова, уже зарождалась вместе с первыми рукописями будущих мастеров жанра... Опубликование "Туманности Андромеды" И. Ефремова ‑ а это безусловный подвиг тогдашнего руководства издательства "Молодая гвардия" изменило коренным образом не только расстановку сил и атмосферу в советской фантастике, но и отношение читателей, издателей и будущих авторов к возможностям и перспективам жанра. Ослепляющие миры "Туманности Андромеды", приоткрытые на моделях разумно устроенных цивилизаций далекого будущего, контрастно высветили всю тупиковость и убожество фантастики "ближнего прицела". По существу, "Туманность Андромеды" перечеркнула фантастику "ближнего прицела", открыв дорогу новой волне фантастики 60‑х годов.
В "Туманности Андромеды" Ефремову удалось показать безграничность возможностей моделирования будущего не только и не столько в области науки и технологий, но и в категориях нравственности, этики и эстетики, воспитания, морали и долга, психологии и социологии. Весь огромный мир от макрокосмоса до космической бесконечности разума и времени предстал вдруг как арена моделей новой фантастики. Именно поэтому о конце 50‑х годов приходится говорить как о важнейшем рубеже в послевоенном развитии фантастики в нашей стране. И именно в эти годы впервые дает о себе знать поросль новых авторов ‑ целая плеяда ныне широко известных имен, среди которых был И.
Варшавский.
Почти одновременный выход к читателям многих новых талантливых авторов, естественно, осложнил "завоевание позиций" и читательского признания каждым из них в отдельности. И. Варшавскому удалось это сразу, первыми же опубликованными в журналах рассказами.
Потом он не раз говорил друзьям, что начал писать свои короткие фантастические рассказы лишь для "домашнего употребления".
"Сочинительство"
стало для него активным отдыхом после нелегкого труда инженера на одном из ленинградских заводов. Он читал свои рассказы близким, друзьям:
Слушали их с удовольствием. Иногда спорили о прочитанном. В спорах появлялись новые идеи, и тогда он сочинял новые рассказы. А ему уже шел шестой десяток... И вот однажды с его рассказами познакомились профессиональные литераторы и посоветовали попытаться опубликовать кое‑что из написанного. Он отправил рукописи в журналы, не слишком рассчитывая на успех. А их опубликовали...
Ведь это было начало 60‑х годов, и фантастика в нашей стране завоевывала все новые рубежи. И Варшавский вскоре заслуженно занял один из них, став признанным мастером фантастической новеллы ‑ короткого, динамичного, заряженного мудрой иронией рассказа. Большинство его рассказов подобны туго сжатой пружине, которая, стремительно распрямляясь, ошеломляет читателя последней строкой или даже заключающим словом. Это были рассказы‑гипотезы, рассказы‑пародии, рассказы‑предупреждения, рассказы‑притчи.
Он любил обращаться к давно известным в фантастике ситуациям и к литературным героям других авторов, но, откровенно иронизируя над традициями жанра, все переворачивал по‑новому ‑ по‑своему... Так, например, он поступил со знаменитым сыщиком Шерлоком Холмсом и его постоянным спутником и другом доктором Ватсоном в рассказе "Новое о Шерлоке Холмсе", в самом конце которого неожиданно выясняется, что Холмс всего‑навсего робот, сконструированный доктором Ватсоном.
При всей лаконичности авторской манеры Ильи Варшавского его "самые фантастические" рассказы поразительно достоверны и почти всегда ироничны, окрашены тонким, мудрым юмором. Оттенки его юмора самые разные, начиная от веселой улыбки (рассказы "Роби", "Курсант Плошкин") и грустной ностальгической усмешки ("Молекулярное кафе", "Внук") до беспощадного сарказма, как, например, в цикле рассказов о вымышленной стране Дономаге, в которой развитие науки и техники не дало людям счастья, а превратило их в безвольных рабов тоталитарного строя.
Пожалуй, самый фантастический из всех рассказов Ильи Варшавского ‑ это "Петля гистерезиса", открывающий книгу. Кому‑то может показаться, что это всего лишь блестящая пародия на многие научно‑фантастические произведения, в которых Иисус Христос изображается пришельцем со звезд, либо что это еще один научно‑фантастический рассказ о парадоксах путешествий во времени. В действительности же это произведение, как и многие еще в данной книге, гораздо глубже и многослойнее. Рассказ об обыкновенном чудаке, оказавшемся в необыкновенной, критической ситуации, рассказ о научной одержимости, о поразительной находчивости в трудные мгновения, о скрытых резервах человеческого интеллекта.
Мудрая многослойность является характерной чертой многих рассказов Ильи Варшавского, как более ранних ‑ преимущественно научно‑фантастических и пародийных, так и поздних, которые критики (например, В. Ревич ‑. Все написанное Ильей Варшавским. ‑ Фантастика 75‑76. М ; Молодая гвардия,
1976.
С. 361‑ 368.) склонны относить к серьезной социальной фантастике ("В атолле", "Инспектор отдела полезных ископаемых", рассказы о Дономаге).
К  числу таких наиболее поздних "серьезных" произведений И. Варшавского относится и социально‑сатирический рассказ "Бедный Стригайло", публикуемый впервые.
В памяти всех, кто его знал, Илья Иосифович Варшавский, эрудированный инженер и блестящий рассказчик, уложивший в фундамент послевоенной советской фантастики свыше восьмидесяти своих рассказов, остается удивительно милым человеком. Всегда спокойный, исключительно вежливый, доброжелательный к окружающим, остроумный, слегка ироничный, находчивый, блестящий полемист ‑ истинный интеллигент "старопетербургской пробы"... Беседы с ним всегда были увлекательны и необыкновенно приятны и всегда обогащали собеседников.
Уже будучи тяжело больным и, по‑видимому, догадываясь о близком конце, он находил в себе силы сохранять и мужество, и свою доброжелательно‑ироническую, немного мефистофельскую, улыбку мудреца, хорошо познавшего жизнь.
Он был только рассказчиком, но ведь рассказ, пожалуй, наиболее трудный жанр художественной литературы. Поэтому хороших рассказчиков мало; в советской фатастике Илья Варшавский пока остается единственным. Мне кажется, его роль в фантастике в чем‑то подобна роли О. Генри в американской прозе.
Между ними можно протянуть нити сходства ‑ и в поэтике творчества, и в судьбах, и в том, что каждый из них совершил для избранного ими жанра.
В  предисловии к своей первой книге ( Молекулярное кафе. Лениздат, 1967.
С. 3  ‑ 4.) Илья Варшавский написал:
"В моей биографии нет ничего такого, что может объяснить, почему на пятьдесят втором году жизни я начал писать научно‑фантастические рассказы.
Поэтому биографические данные я опускаю.
Могу только сообщить, что пишу рассказы потому, что не умею писать повести и романы. Если бы умел, то обязательно писал бы, но тогда пришлось бы объяснять, почему я не пишу рассказы "
Он чуть‑чуть покривил душой в этом предисловии. Стремление писать существовало в нем изначально. Перед окончанием Ленинградского мореходного училища Илья Варшавский ‑ будущий корабельный механик ‑ совершил кругосветное плавание. Возвратившись из путешествия, он в соавторстве со своим старшим братом Дмитрием и редактором молодежной ленинградской газеты "Смена" Н. Слепневым написал книгу ‑ "Вокруг света без билета". Это было нечто среднее между приключенческим романом и путевыми очерками. Книга трех авторов выходила в издательстве "Прибой" двумя изданиями. Потом профессия инженера надолго оторвала его от литературы, и все‑таки он к ней возвратился. Возвратился спустя тридцать лет и посвятил ей последние двенадцать лет своей жизни. И стал мастером рассказа. А еще он иногда писал стихи ‑ о времени, о пространстве, о спорах ученых, немного о себе...
В одном из стихотворений (все они пока не опубликованы) он говорит:
Ко мне несправедлив был бог, И поздно начинать сначала.
Я много мог, Но сделал мало:
В этих строках мера требовательности к самому себе. У него, конечно, остались неосуществленные замыслы. Но сделал он немало и как инженер, и как писатель, книги которого в тесном общении с читателями живут и будут жить долго.
А. Шалимов